Книга Ловелас. Том 7, страница 79 – Илья Взоров

Я подошел к окну. Если снять Ольгу на балконе, где я делал каты, на фоне Кремля, это будет бомба. Но нет…

— И вот что я тебе скажу. Штанописцы никогда не переводятся. При Кромвеле в Англии закрывали театры, потому что там мужчины переодевались женщинами. При королеве Виктории драпировали ножки у роялей — я не шучу — обшивали чехлами, потому что слово «ножка» неприлично. В Америке двадцать лет действует кодекс, по которому в кино замужние супруги должны спать в разных кроватях и обязательно одной ногой на полу.

— Как одной ногой на полу?

— Аге. Есть специальный пункт в законе. Я тебе могу его наизусть процитировать, у меня юристы написали об этом в судебных бумагах.

Ольга засмеялась.

— Ты шутишь!

— Нет. И вот я издаю журнал, — сказал я. — И каждый месяц кто-нибудь мне объясняет, что я порнограф. Пасторы пишут в газеты, домохозяйки шлют письма, сенатор один требовал расследования. А мой ответ всегда один: господа, посмотрите на фреску в вашей главной церкви. Её писал верующий человек, который каждое воскресенье ходил к мессе, причащался. И он считал, что человеческое тело — это не срам, а лучшее, что Богу удалось создать.

Оля надолго задумалась, даже завернулась в одеяло.

Потом села на кровати, раскрылась.

— У нас в учебнике по истории искусств есть репродукции, а есть страницы, которые выдирают.

— Кто выдирает?

— Не знаю. Приходишь в читальный зал, берёшь книгу — а там страниц нет. И все делают вид, что так и было. У нас есть Советская энциклопедия. И раз в год редакция рассылает письма подписчикам — вырезать ту или иную страницу.

— Вот поэтому, — сказал я, — я и не иду на компромиссы. Всё равно потом окажешься штанописцем. Сниматься будешь?

— Буду!

— Тогда одевайся

— Серьезно⁈

— Да. Начнем с самого начала.

Дождавшись, когда Снегирева оделась, я поднял руку. — Слушай меня внимательно. Негативы остаются у меня, обещаю не публиковать их без твоего согласия.

— Зачем тебе тогда все это?

Я подумал, как объяснить, и решил объяснить честно.

— Затем, что ты очень красивая, это поймут лет через двадцать, тридцать. Не сразу.

Первый кадр я сделал, когда она застегивала платье.

Просто повернул стул к окну и попросил смотреть на улицу. Она смотрела, напряжённая как струна, — и я снял. Щёлк.

— Как получилось?

— Молчи.

— Я была не готова!

— Оля, в этом весь смысл.

Второй кадр, третий, четвёртый. Она у окна, свет на профиле…. Постепенно плечи опустились. На шестом или седьмом кадре она уже сама повернула голову — потому что ей стало любопытно, а не потому что я попросил.

Можно начинать раздевать ее обратно. Попросил снять чулки.

— Зачем?

— Просто сделай, что я прошу.

Она отвернулась к стене и стянула их, скатывая в валик, как делают, когда вдруг стесняются. Села обратно, натянула подол на колени. Щёлк.

Босые ступни на паркете, узкие, с высоким подъёмом, и следы от резинок на бёдрах, которые она тут же попыталась прикрыть ладонью.

Я снял и ладонь.

— Это ужасно! Мне очень стыдно!

— Камера тебя любит!

Через полчаса она уже смеялась.

Потому что я болтал не переставая — про Берни, который снимает девушек в бассейне и однажды уронил в него камеру, про то, что модели засыпают под софитами, про то, как одна девушка чихнула и испортила восемь кадров подряд. Ольга слушала, отвечала, забывала про руки. А человек, который забыл про руки, наполовину раздет.