Книга Ловелас. Том 7, страница 78 – Илья Взоров

Двумя пальцами я отвожу розовую складочку, начинаю ласкать клитор. И почти тут же Снегирёва содрогается, сжимая ноги. Оргазм? Не похоже….

— Кит, что ты делаешь⁈ Ой, да, да, тут, пожалуйста, не останавливайся…

Понятно, продолжим.

* * *

Потом, после секса, еще раз рассматривали комикс. Оля все не верила, что в США такое печатают.

— Молодежь читает — пожимал плечами я — Чего ты от них хочешь? Советская пресса изображает капиталиста все Дядей Сэмом

— А разве они не такие? Жирные, заплывшие…

— Нет! Акулы капитализма. Поджарые, энергичные…

Я убрал комикс обратно в портфель, а вместо него достал журнал Ловеласа.

Тот самый декабрьский номер с Монро. Умри, лучше не будет.

— Кто это?

Снигирева выхватила номер из моих рук.

— Звезда Голливуда. Мэрилин Монро.

— Ой… Какой стыд!

Раскрасневшаяся Оля рассматривала фотографии на красном бархате.

Звезда на белом фоне, полулёжа, вполоборота, одна нога согнута. Из одежды — простыня, и то условно. Свет мягкий, сбоку, ни одной резкой тени, и лицо не вызывающее, а скорее сонное, будто её только что разбудили и она сама не поняла, где камера.

— В Америке такое нормально?!?

— Пока нет. Пришлось посудиться.

Ольга помолчала.

— У нас другая страна, — сказала она.

— Знаю.

Я встал, достал из чемодана «Лейку», проверил плёнку.

Оля открыв рот посмотрела на аппарат, потом на меня.

— Ты серьезно?!?

— Хочу тебя снять.

— Как её?!? Монро⁇

— Не как её. Как тебя. — Я подвинул стул к окну, где свет был лучше. — Оля, женская красота неподвластна цензуре и морали. Есть в Риме такая часовня. Сикстинская капелла. Там на алтарной стене великий художник Микеланджело написал «Страшный суд» — самая большая картина в мире на тот момент, триста фигур. Восемь лет работы.

— Я знаю. У нас были репродукции на истории искусств.

— Ты видела не то, что он написал.

Ольга подняла брови.

— Он написал их голыми. Всех. И праведников, и грешников, и святых, мужчин и женщин. Потому что на Страшный суд, по его мысли, человек является таким, каким его сделал бог, а не таким, каким его одел портной. И как только фреску открыли, начался ад.

Первым, рассказал я, возмутился папский церемониймейстер, некий Бьяджо да Чезена. Заявил, что такое место годится для бани и таверны, но не для папской капеллы.

— И что сделал Микеланджело?

— Написал его в аду. С ослиными ушами и обвитого змеёй. Судьёй грешников, Миносом. Он к тому моменту уже дописывал нижнюю часть, места хватило.

Ольга фыркнула.

— А Папа?

— Папа, к его чести, ответил, что его власть на ад не распространяется, так что вытащить оттуда церемониймейстера он не может. Но после смерти папы и Микеланджело, собор католиков постановил: прикрыть.

— Серьезно?

— Да. Причём знаешь, кого заставили прикрыть все? Его собственного ученика. Даниэле да Вольтерра, человека, который Микеланджело боготворил. Ему объяснили просто: или ты пририсуешь драпировки, или фреску смоют целиком. Он выбрал драпировки. Старался, между прочим, — писал по сухой штукатурке, поверх, чтобы можно было когда-нибудь снять.

— И что с ним стало?

— С ним ничего. А вот в историю он вошёл с прозвищем. Браггеттоне. Штанописец.

Ольга помолчала.

— Ужасно

— Человек написал за свою жизнь много всего, а помнят его за то, что он рисовал фиговые листья на чужом шедевре.