Книга Ловелас. Том 7, страница 28 – Илья Взоров

Дальше всё завертелось. Мартин с Сауле пошли собирать хворост — я отправил их вдвоём сознательно, пусть держатся вместе. Мы с Ольгой выкопали шампуром канавку — «лучший мангал — земля», как завещал Гиви, — и я развёл огонь. Барашек отправился на шампура и принялся ждать своего часа в серой бумаге.

Стол накрыли на пледе из багажника: лаваш, зелень, огурцы бочковые, помидоры, чурчхела горкой, мёд в сотах. Сверху я, с паузой фокусника, выставил трофеи: две бутылки кока-колы и пригоршню жвачек в ярких фантиках.

— Это что? — Ольга взяла бутылку, повертела.

— Газировка. Американская. — Я открыл об ключ, бутылка пшикнула, Ольга взвизгнула, Сауле, вернувшаяся с хворостом, вытянула шею. Попробовали по очереди, сморщились обе одинаково: — Лекарством пахнет! — Но бутылки из рук не выпустили — вертели, читали буквы, и Сауле, я заметил, аккуратно спрятала свою обертку от жвачки в сумочку. На память?

Я поставил жариться шашлык и дело дошло до вина. Достал Саперави, сбил сургуч, сунул руку в корзину за штопором…

И замер.

Штопора не было. Я перерыл корзину дважды. Соль есть, спички есть. Штопора — нет.

И тут меня разобрал смех. Потому что это уже было. Точь-в-точь: холмы, закат, две красавицы, корзина — и забытый штопор. Другое полушарие, другой век по ощущениям, а лошара всё тот же. Это уже не случайность, это рок. Судьба ставила мне одну и ту же сцену, как режиссёр, недовольный дублем: а ну-ка ещё раз, и теперь по-русски, с любовью. From Russia with love…

— Что смеёшься? — подозрительно спросила Ольга.

— Штопор забыл.

— И что делать? Об камень отбить горлышко?

— Зачем же. Старый дедовский способ.

Я нашёл у бровки подходящий валун, накинул на него сложенный вчетверо пиджак — второй пиджак за день шёл в расход, извёстка утром, вино вечером, — упер бутылку донышком и начал постукивать ею о камень, держа параллельно земле. Раз. Раз. Раз. Пробка пошла — нехотя, по миллиметру, выдавливаемая гидроударом. Когда она вылезла на палец, я подцепил её зубами и вытащил под общий вздох.

— Ну ты и фокусник! — восхитилась Ольга — и я усмехнулся: слово в слово. Шерил, Голливудские холмы…

Сауле сходу отказалась от вина:

— Мне не надо. Я не пью.

— Совсем-совсем? — уточнил я.

— Совсем, — сказала она, как дверь закрыла. И вдруг добавила, чуть смягчившись: — Могу допить эту колу…

Зато Мартин… Мартин дорвался. Он выпил первый стакан залпом — с перепугу, я думаю, после всех сегодняшних стрессов, — и саперави Гивиного дяди легло на его посольскую тоску, как спичка на сухой хворост. Через полчаса он уже размахивал руками, рассказывая девушкам на своём чудовищном русском, как снимал ледоход на Москве-реке. «Ы» ему не давалось и трезвому, а теперь буквы сыпались из него, как гвозди из дырявого ящика, но удивительное дело — девчонки его понимали. Смеялись не над ним и с ним. Сауле поправляла ему падежи тихим учительским голосом, и он расцветал от каждой поправки.

Шашлык удался — Гиви не соврал про барашка. Мясо шипело над канавкой, я крутил шампуры, чувствуя себя одновременно шеф-поваром, тамадой и дирижёром, и вечер плыл туда, куда я его вёл.

А вёл я его к Ольге.

Это была работа тонкая и приятная. Я подкладывал ей лучшие куски — с корочкой, с дымком. Я слушал. Господи, как она рассказывала — про свой Ярославль, про отца-паровозника, который не хотел отпускать её «в Москву, в профурсетки», про то, как она выла в подушку перед экзаменами и как выцарапала своё место на журфаке у московских медалисток. Про очерк, который она напишет — обязательно напишет! — про настоящих людей, не парадных. Я слушал по-настоящему, не изображая, — и в этом, если хотите, весь секрет: женщину не надо очаровывать, её надо слышать, остальное она сделает сама.