Книга Ловелас. Том 7, страница 29 – Илья Взоров

— … а ты чего молчишь? — спохватилась она вдруг. — Я всё про себя да про себя. Расскажи про Америку. Только не ври!

— Не совру. Спрашивай.

— Правда, что у вас негров в автобусах отсаживают назад?

Вот тебе и флирт на закате. Будущий очеркист, ничего не скажешь.

— Правда, — сказал я. — В южных штатах. И это позор, конечно. Я, между прочим, недавно целый номер посвятил… — я вовремя вильнул, — целую статью написал против сегрегации. Чуть не сел за неё. Маккарти лично меня допрашивал в Сенате.

— Врёшь!

— Зуб даю. Второй уже за сегодня.

По приёмнику Утёсов запел «Всё хорошо, прекрасная маркиза». Ольга вскочила, отряхнула платье:

— Всё, не могу сидеть. Кит! Ты танцевать-то умеешь?

Умею ли я… Да я принес в это время твист!

— Постараюсь не отдавить.

И мы танцевали на пятачке молодой травы — фокстрот под Утёсова, потом что-то медленное, и её ладонь лежала у меня на плече, от девушки пахло уже не Красной Москвой, а весной. Пятый размер упирался мне в грудь при каждом повороте, и я думал о чём угодно постороннем — о налогах, о тираже, о Ступине, — чтобы сохранять лицо джентльмена. Мартин порывался пригласить Сауле, дважды вставал, одёргивал пиджак — и оба раза садился обратно, потеряв запал. Сауле делала вид, что не замечает. Замечала.

Солнце садилось за реку, красное, огромное. Кремль внизу догорал золотом. Хороший был вечер. Слишком хороший — мне бы насторожиться.

— Свет! — вдруг завопил Мартин, вскакивая и опрокидывая кружку. — Кит, ты посмотри, какой свет! Это же «золотой час»! — Он схватил «Лейку», проверил плёнку. — Там, ниже по тропинке, я видел — старая пристань и вид на реку! Десять минут! Такой кадр уходит, я мигом!

— Мартин, сядь, — сказал я лениво. — Куда ты собрался, темнеет.

— Десять минут! — Он уже пятился к тропе, прижимая камеру. — Дамы, я принесу вам закат! Весь!

И упрыгал вниз по склону — счастливый, хмельной, с камерой наперевес. Мы засмеялись ему вслед.

Зря засмеялись.

Прошло десять минут. Пятнадцать. Солнце село, от реки потянуло холодом, я подбросил веток в огонь. Ольга отпила вина, положи голову мне на плечо. Сауле начала поглядывать на тропу.

— Долго его нет, — сказала она первой.

— Художник, — отмахнулся я. — Свет ловит.

Но что-то уже скреблось у меня внутри. И когда на тропе зашуршали шаги, я встал, выключил приемник на ЗИСе. И не зря.

Он вывалился из сумерек в круг огня — и Ольга ахнула, а Сауле вскочила.

Дипломата избили. Бровь рассечена, кровь залила пол-лица и капала с подбородка на рубашку, губа разбита и уже вздулась, рукав пиджака оторван по шву и болтался на нитках. Он прижимал ладонь к скуле и смотрел на нас одним глазом — второй заплывал.

А «Лейки» не было.

— Мартин! — Я был возле него в два шага, усадил к огню. — Что случилось?

— Трое… — Он выплюнул кровь, губы слушались плохо. — Там, у пристани… сидели, выпивали. Молодые. Сказали… сказали, дай закурить, я не понял сначала, полез за сигаретами, а они… — Он потрогал скулу и сморщился. — Камеру сорвали. С шеи. Ремень порвали.

— С Потылихи небось, шпана, — выдохнула Ольга. Лицо у неё стало злое и взрослое. — Они тут вечерами ошиваются, девчонки говорили…

Сауле уже стояла на коленях перед Мартином с раскрытой сумочкой. Я мельком заглянул — и восхитился: бинт, вата, пузырёк зелёнки, булавки. Отличница международного отделения ходила по жизни укомплектованная, как полевой госпиталь.