Книга Ловелас. Том 7, страница 116 – Илья Взоров

Не потому, что стеснялись меня, — просто не полагалось.

Я повернулся к капитану.

— У вас за едой всегда так тихо?

— Столовая — не место для болтовни — сказал он, как отрезал.

И, спохватившись, добавил, что на гостей, разумеется, не распространяется.

Я решил воспользоваться этим исключением:

— Скажите, а сколько у вас воспитанников с боевым опытом?

Капитан поставил стакан и посмотрел на меня уже иначе.

— Хороший вопрос, — сказал он. — Правильный. Обычно спрашивают про подвиги и героев. В первом наборе, в сорок четвёртом, таких было девять человек. — Он говорил, глядя в зал. — Двое юнг с Балтики. Трое сынов полка, армейских. Один с Ладоги, с трассы. Остальные — из партизанских отрядов, из Псковской и Новгородской областей.

— Дети из партизанских отрядов?

— Связные. — Он пожал плечами. — Мальчишке легче пройти через посты, чем взрослому.

— И они сейчас здесь?

— Все выпустились, служат… — Он помолчал. — А в нынешнем наборе никого. И это хорошо, товарищ Миллер. Это значит, что война совсем кончилась.

Я кивнул. Воронки заросли, а взорванные дворцы… их отремонтируют, станут еще лучше, чем были.

— У нас еще на Соловках была школа юнг. С сорок второго. — капитан крутил стакан, нахимовцы ели и грели уши. — Брали с пятнадцати лет, а шли и с четырнадцати, прибавляли себе год, кто как. Учили шесть месяцев: радисты, рулевые, мотористы. Потом на корабли, в основном на торпедные катеры. Их несколько тысяч прошло за войну.

— А потери?

Он посмотрел на меня.

— Значительные, — сказал он.

И не стал уточнять, а я не стал спрашивать.

— Вон тот, — капитан кивнул подбородком куда-то в середину зала, — второй от края, рыжий. Его отец служил на «Марате». Он в блокаду с матерью зимовал, мать умерла в феврале сорок второго. Его нашли в квартире через четыре дня.

Я посмотрел на рыжего.

Тот сосредоточенно доедал макароны и был совершенно обыкновенный. Уши торчали, вихор не лежал, жилистый.

— Он знает, что вы про него рассказываете?

— Знает. Тут все про всех знают. — Капитан отодвинул тарелку. — Вы поймите, товарищ Миллер, что это за место. Оно называется училище, устав, форма, подъём в семь, отбой в двадцать два. А начиналось оно как приют. И, между нами говоря, до сих пор им остаётся.

— В смысле?

— В прямом. У половины никого нет. Летом отпуск — они разъезжаются к тёткам и бабкам, а те, к кому ехать некуда, остаются здесь, и мы их возим на дачу под Зеленогорск. И ёлку им на Новый год ставим сами.

Дежурный уже подал команду закончить прием пищи и тут в дверь столовой вбежал молодой моряк.

Лейтенант, в очках, и лица на нём не было. Он пробежал между столами, не глядя ни на кого, наклонился к капитану и что-то сказал ему на ухо — коротко, слов десять.

Капитан не переспросил.

Он просто тоже изменился в лице. Стал старше лет на десять и посмотрел на меня — быстро, на долю секунды, и тут же отвёл глаза.

Что-то случилось!

Капитан кивнул лейтенанту.

— Включай.

Тот схватил табуретку от ближнего стола, поставил под репродуктор в углу — обычная чёрная тарелка на кронштейне — и дотянулся до регулятора.

И вывернул громкость до отказа.

Из тарелки пошла музыка.

Медленная, струнная, тяжёлая. Траурная. Капитан смотрел в пол.

Вера схватила меня за рукав, прошептала:

— Кристофер! Что-то случилось.