Книга Ловелас. Том 7, страница 115 – Илья Взоров

Я честно сказал, что я не воевал, потому что был еще маленький.

— А отец?

— Отец тоже не воевал.

Пацаны посмотрели на меня, как на дно — я сильно упал в их глазах.

Тогда я спросил у них сам.

— А вы почему сюда поступили учиться?

Ответы были разные. Хочу быть моряком. Отец был моряк. Брат в училище. У одного: направили.

А один — тот самый, с ушами — сказал:

— У меня папа на Балтике погиб. В сорок втором.

И замолчал.

Я посмотрел на них тридцать человек и вдруг сообразил очевидное.

Судя по тому, что рассказал мне капитан, училище открыли в сорок четвёртом. Открывали его для тех, у кого никого не осталось. Половина стоящих передо мной мальчишек — сироты, и не просто сироты, а блокадные и фронтовые.

И вот они стоят на палубе крейсера, в отглаженных форменках, и спрашивают меня, сколько стоит автомобиль в Калифорнии…

Я вынул Кодак и спросил у капитана первого ранга, можно ли сфотографироваться?

Он подумал и разрешил.

Я снял их всех вместе, у носового орудия. Потом отдельно — того, с ушами. Он выпрямился и сделал такое лицо, что я чуть не рассмеялся: подбородок вверх, глаза в объектив, руки по швам.

— Как тебя зовут?

— Нахимовец Гришин, товарищ американский журналист.

— А по имени?

— Колька, — сказал он и сразу застеснялся.

Я пообещал, что пришлю карточку в училище.

Капитан посмотрел на часы и сказал, что через двадцать минут обед и что если гости не побрезгуют, то милости просим.

Мы не побрезговали.

Столовая была в самом здании училища на берегу — длинный зал с высокими окнами, портретами адмиралов по стенам и лозунгом над раздачей про то, что советский моряк должен быть здоров и вынослив.

Столы на десять человек. Скатерти клеёнчатые, приборы разложены по линейке — я не преувеличиваю, там были одинаковые расстояния, и кто-то их явно выравнивал.

Воспитанники вошли строем и по команде.

Встали каждый у своего места, руки по швам. Дежурный доложил. Прозвучало «садись», и тридцать человек сели одновременно, с одним общим стуком скамеек.

Я поймал себя на том, что тоже чуть не встал по стойке. Дальше было «к приему пищи приступить!».

Кормили обильно.

Борщ — настоящий, густой, со сметаной, в котором ложка если и не стояла, то держалась под приличным углом. Макароны по-флотски: крупные, с фаршем, с луком, обжаренные. Хлеб чёрный и белый, нарезан заранее и разложен веером. Компот из сухофруктов в гранёных стаканах. И на каждом столе — тарелка с квашеной капустой, к которой никто, кроме меня, не притронулся. А я прям захотел пару баночек выпросить и увезти с собой в Штаты. Угостить гостей поместья под водочку. Можно даже устроить «Русский вечер»! Подумал и расстроился собственным мыслям. Тут парни-сироты пережившие блокаду и я с зайками под водочку…

Ел я с удовольствием и добавки попросить не постеснялся. Вера тоже на отсутствие аппетита не жаловалась. Нагулялась…

Дежурный по столу — мальчишка лет четырнадцати — разливал борщ половником, и делал он это так серьёзно и сосредоточенно, будто от точности налива зависела боеготовность Балтийского флота.

Я спросил у соседа справа, всегда ли так вкусно?

Тот подумал и ответил, что борщ по вторникам и пятницам, а в среду рассольник и он хуже. Сказано было тоном, не допускающим обсуждения.

Разговаривали за столом мало. Точнее вообще молчали.