Книга Ловелас. Том 7, страница 113 – Илья Взоров

Подали то же, что везде: яичницу, сёмгу, икру, кофе. Разница была в Вере.

Она ела и не поднимала глаз. Каждый раз, когда я к ней обращался, отвечала на два тона тише обычного, была очень задумчивой. Кулагин, сидевший третьим, ничего не заметил и всё время пытался предложить нам добавки, не забывая и про себя. Наяривал икорку он так, что за ушами трещало.

Я под столом положил ладонь на колено Вере. Она вздрогнула, посмотрела на меня и наконец улыбнулась. Видимо вспомнила наши ночные развлечения. И наверняка подумала, что никакого будущего у нас нет — улыбка тоже была грустной.

Эрмитаж занял четыре часа и вымотал меня сильнее, чем баня у Берии.

Экскурсовод оказалась пожилая, маленькая, в очках на цепочке, и знала всё. Исаак родил Иакова — вот это все в режиме нон-стоп…

Она провела нас по Иорданской лестнице, через тронный зал, через галерею двенадцатого года, и говорила без пауз, а Вера переводила, хотя переводить было незачем. Но Мыскина сказала, что так со мной она совсем потеряет профессиональные навыки, так что потерпи.

Прохаживаясь по Эрмитажу, я обращал внимание не на картины.

Запомнил, что паркет местами заменён свежими досками — не в тон, светлыми пятнами. Что в некоторых залах пусто, и на стенах остались тёмные прямоугольники. Что окна кое-где до сих пор в фанере.

Спросил.

Экскурсовод сказала: коллекцию вывезли в сорок первом двумя эшелонами, в Свердловск. Вернули в сорок пятом. За блокаду в здание попало больше тридцати снарядов и авиабомб, и сотрудники жили тут же, в подвалах, и умирали тут же, и хоронить их возили на Пискарёвку.

И добавила, что рамы во время войны оставляли висеть пустыми. Специально. Чтобы вернуть картины на свои места.

Вот это я и запомнил.

* * *

К обеду распогодилось.

Ветер стих, небо разъяснилось, и над городом встало то самое питерское солнце — низкое, но яркое, от которого всё делается позолоченным по краям. Кулагина я отправил обедать, машину отпустил и сказал, что мы пройдёмся, пообедаем где-нибудь в городе. Обкомовец скептически на меня посмотрел. Видимо, с общепитом в Ленинграде было не очень.

И мы пошли по Невскому.

Сразу заметил вот что.

Ленинградцы ходили по левой стороне.

Я заметил это минут через десять: правая пустая, левая идут пешеходы, сразу не догнал, спросил у продавщицы мороженого.

Та объяснила буднично: в блокаду немцы били по Невскому с юга, и левая сторона была прикрыта домами, а правая простреливалась. На стенах ещё висят таблички, дальше пойдете — увидите.

Мы прошли квартал, и я эту табличку нашёл.

Синяя, с трафаретными буквами. Про то, что при артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна.

Война кончилась восемь лет назад. Табличка висит. И город по ней до сих пор ходит.

Дальше было хорошо.

Мы дошли до Казанского с его колоннадой, потом до канала, наконец, до Дворцовой. Я все никак не мог привыкнуть к пустоте города. А потом начал ее ценить. Никаких тебе ряженых Петров и Екатерин, назойливых продавцов туров, бесконечных гомонящих китайцев… Лепота!

Потом вышли на набережную.

Нева ещё несла местами лёд — битый, с серыми полями, которые медленно шли к заливу и стукались об опоры мостов. Пахло водой и морем.

Вера ожила.

Она вертела головой, дёргала меня за рукав и показывала: смотри, вон Кунсткамера, а вон Ростральные колонны, их зажигают по праздникам, а вон Петропавловка, туда завтра. Волосы у неё опять выбились, и она перестала их поправлять. Пальто расстегнула. Разрумянилась.