Книга Тьма. Том 8, страница 119 – Лео Сухов

— Смотрите, Тихон Игоревич. Я могу решить ваши моральные осложнения нежно и медленно. А могу грубо и быстро, — пояснил я так туманно, что мой собеседник запутался ещё больше. — Но если вас поджимает время, остаётся только второй способ.

— Не надо решать мои моральные осложнения! — возмутился Проскурятин, покраснев до ушей. — Я их сам, между прочим, решу…

— А мне всё это время сидеть тут и ждать? — прищурился я.

— Да я даже не знаю, как вам объяснить-то!.. — взревел Проскурятин. — Я будто не с человеком разговариваю!..

— Ну хорошо, давайте я за вас объясню, — предложил я, вольготно откидываясь на спинку стула.

— Вы? — тот уставился на меня.

— Думаете, это сложно? — удивился я. — Смотрите: вы считаете, что люди имеют право заблуждаться. Что никому не поздно исправиться. Что нельзя жестоко обращаться с теми, кто с тобой не согласен. Это неправильно, думаете вы. Это не соответствует основам человеколюбия. Ну что-то такое у вас в голове сидит, верно?

— А у вас нет? — хмуро осведомился Проскурятин.

— И у меня есть, — согласился я. — И в этом, Тихон Игоревич, наша с вами большая слабость. Которая рано или поздно вашему городу такой кровью отольётся, что вы представить не можете. И вам тогда мои методы детским баловством покажутся.

— Что-то я вас не понимаю!.. — нахмурился голова Стопервого.

К сожалению, и в этом мире история знала примеры, как к власти приходили не самые высокоморальные люди. Поэтому я мог вытащить для Проскурятина из истории нужные случаи.

— Понимаете, Тихон Игоревич, вот мы с вами тут сидим и обсуждаем: а есть ли у нас моральное право быть жестокими к молодым людям, несогласным с нынешними порядками? И не стоит ли дать им возможность исправиться, осознать и покаяться, в конце концов? — усмехнулся я и, когда Проскурятин кивнул, припечатал: — А они сидят и думают, как вас убить, когда вы им в руки попадётесь. Да так, чтобы вы подольше мучились перед смертью. И в этом наше с ними коренное различие.

— Я думаю, они не… — попытался было вставить Проскурятин, но я ему не дал такой возможности:

— Думают-думают, Тихон Игоревич! Как бунтовщики во время Дунайского восстания, как сторонники Коломыя под Переяславлем, как поляне в двух своих восстаниях! Их, знаете, не терзают ваши сомнения, их не задело острым краем человеколюбие. А мораль они и вовсе отбросили. И всё ради высоких идеалов.

— Я бы с вами согласился, Фёдор Андреевич… Но вы приводите в пример события, которые Бог знает сколько лет назад были!.. — оскорблённо заметил Проскурятин.

— Я вам привожу события, которые происходили с разницей где-то в сто лет, — кивнул я. — И вот что примечательно. Каждый раз эти люди, что сто, что двести, что триста, что четыреста лет назад, показывали запредельную жестокость. По меркам и своих современников, и нас с вами. И сегодня, если их не остановить, они поступят так же.

— За последние сто лет многое изменилось! — буркнул голова Стопервого.

— Если за четыреста лет ничего не изменилось, и, дорвавшись до власти, такие люди режут не только противников, но и их семьи, даже детей не жалея, то и сейчас ничего не изменится. И пока вы, Тихон Игоревич, малодушно даёте им возможность встать на путь исправления, они используют эту передышку, чтобы собрать побольше сил! — отрезал я. — И сегодня вы говорите, что я не по-человечески смотрю на этот мир, а завтра, глядя, как ваше поселение с хохотом затапливают кровью, вы будете думать, что нелюди они. А меня вспомните как вполне себе хорошего человека. Всё познаётся в сравнении, Тихон Игоревич. Правда, вам сравнивать не с чем… Пока.