Книга Тьма. Том 8, страница 120 – Лео Сухов

— Фёдор Андреевич, ну вы же молодой человек! — возмутился Проскурятин. — Откуда в вас такая чёрствость-то?

— А я, Тихон Игоревич, родился не с золотой ложкой во рту. И не в богохранимом Стопервом, где основные враги — не люди, а звери. Ну или те же бандиты, но там-то вам сразу видно: они не свои, а чужие! — усмехнулся я, подавшись вперёд. — А я всё детство провёл в глухом углу Ишима, где «кабаны» метелят «пирожков», потому что могут. А некоторые из выросших «пирожков», в свою очередь, тоже ищут, кого бы унизить и растоптать. Им всем приятно чувствовать свою власть, заставляя других лебезить и унижаться.

— Ну должны же и хорошие люди быть! — почти жалобно сказал голова Стопервого.

— Да все они неплохие! — усмехнулся я. — Впрочем, есть там и люди, кто и сам ни к кому не лезет, и себя в обиду не даёт. Но ключевое тут вот в чём, Тихон Игоревич: сам ни к кому не лезет. А ваши эти подрывники, уж простите великодушно, именно что сами лезут. Сами нарываются. Сами за это получают. И сами потом скулят, как собаки побитые. Но только допустите слабину, Тихон Игоревич, только дайте им взять власть… И жестокость ишимских «кабанов» станет детскими шалостями.

— Ну не можете вы такого наверняка знать! — возмутился Проскурятин, этот суровый человек из мира, где не было ни бомбистов, ни революций.

Пока ещё не было. А вот первые идиоты со взрывными устройствами появились.

— Вы думаете, они власть возьмут, чтобы с вами умные споры разводить? Или они предлагают общественные прения по острым вопросам? — я широко раскрыл глаза и всплеснул руками.

— Проводили они эти прения… Обсмеяли их всех… — вздохнул голова Стопервого.

— Значит, они прилюдно сморозили глупость, и их обсмеяли. А они, вместо того, чтобы признать очевидное, теперь взрывчатку закладывают? И вы думаете, что когда они придут к власти, то не припомнят каждого, кто с ними спорил, и не отомстят за якобы унижения? Вы очень плохо знаете таких людей, Тихон Игоревич… Очень плохо… И это возвращает нас к тому, с чего мы начали.

— К чему? — осторожно уточнил Проскурятин, видимо, боясь новых откровений.

— К тому, Тихон Игоревич, что мораль и умение прощать — это наша с вами самая большая слабость, — повторил я. — Потому что другая сторона не умеет ни прощать, ни слушать возражения. А вот в том, как продавливать и мстить, поднаторела. И пока мы с вами сидим и решаем: имеем ли мы право жестоко их пытать, они решают гораздо более приземлённые вопросы. Например, где и кого сейчас взорвать. Ваших близких, к слову…

— Да Бог вас упаси такое нести! — Тихон Игоревич перекрестился.

— Или, скажем не так. Взорвать не всех, а половину. Чтобы вы над оставшимися так тряслись, что и мысли не допускали против этих подрывников выступить, — предположил я. — Вполне в их духе, между прочим!

— Да не могут ведь так люди! — расстроился Проскурятин.

— И снова мы возвращаемся к началу разговора… — кивнул я. — Вы думаете, они так не могут. А они вчера уже почти смогли. Им просто помешали. И другие такие же сидят думают, как бы им тот же трюк, да половчее провернуть. А ваша неспособность понять, что в ваш милый городок, где царит сибирская взаимовыручка, прокралась беда — ваша «ахиллесова пята». В которую этот «сборный Парис» воткнёт копьё, едва только осознает, как вы слабы и малодушны… С их точки зрения, естественно.