Книга Искупление грехов, страница 93 – Лео Сухов

«Ты прячешь страх за хамством и злобой. Но я давно тебя поджидаю. Тебе предстоит ещё принять новый мир, как бы ты ни пытался его остановить».

— Я не приму твой мир, старый дурак, – огрызнулся я. – Такой мир я не приму никогда.

«Ты примешь и худший мир. Ты один из немногих, кто проходит мимо и не пытается ничего изменить. А значит – это твой мир».

— Я иду к своей цели, алхимик!

«Ты идёшь туда, куда указываю я, глупыш».

Мигнуло.

Когда вернулось зрение, мы стояли на стене погибшего и проклятого города. Внизу простирались призрачно-красные поля уже знакомого стебля. С другой стороны – разрушенный город. Я шарил взглядом вокруг, пытаясь понять правила, но выхода из Линга – не было. Правила молчали.

«Видишь, я сам определяю, что и как происходит в моих землях, мальчик», – прошелестел голос.

— И что ты хочешь мне показать? – спросил я.

«Цену твоего бездействия».

— Цена моего бездействия – куча выживших из ума алхимиков?

«Цена твоего бездействия – смерть города!».

— Ну тогда преклони колени, сморчок! – неожиданно захохотал Молчок. – Потому что в город вернулся великий воин – Шрам! Одним решением он спас бы тысячи никчёмных жизней, обратил в бегство серых и Орду!

«Замолчи!».

— Сокрушил бы могучим взмахом длани сошедших с ума алхимиков, поддержал бы рушащиеся стены города! – подхватил я. – Вот поэтому я и говорю, что ты – вонючий псих!

«Дойдите до фонтана по улице напротив лестницы», – с усмешкой шепнул голос и исчез.

Мы подошли к лестнице со стен и начали спускаться. Город внизу, окутанный призрачным туманом, встречал нас тишиной. Но стоило мне поставить ногу на мостовую, как вокруг закипел бой, грянул многоголосый крик, звон оружия и плач сплелись в непереносимую какофонию. Призраки последнего штурма, призраки страшного поражения – отголоски ужаса, что творился на улицах прошлой весной.

Вот серые зажимают в угол двух стражников. Те рубятся, падают, встают и снова рубятся, но с каждой секундой на их телах всё больше и больше порезов, сочащихся кровью. Вот другой стражник, упавший на колени и поднявший руки. И пробегающий серый срубает ему голову. Вот нежить – таран – разносит хлипкую баррикаду поперёк улицы, поднимая на свои рога сразу четверых защитников. Вот серый поймал ребенка и тащит его к стене, а вот его мать – тянет руки, пытается ползти, но её ногу грызёт с урчанием трупень.

Вот мудрец затапливает перекрёсток огнем, но из огня вырывается одна-единственная стрела, протыкая его насквозь. Вот два подростка пытаются спастись на крыше дома, сталкивают лестницу, но вынырнувший из-за конька мурло разрывает их на части. Жестокие картины взятия Линга, его последний день. Я уже знаю, что мне предстоит увидеть у фонтана, но ни Молчок, ни Пятнашка не догадываются. Девушка жмётся ко мне, вздрагивая и что-то шепча. Молчок молчит, но напряжённое лицо и сжатые в нить губы говорят лучше слов.

Площадь с фонтаном. Здесь и сейчас он ещё пускает воду, заботливо доставляемую из чана на крыше соседнего дома. Но и тут уже кипит бой. Последние отряды защитников падают под мечами серых, прикрывая отступление горожан. А на площадь врываются алхимики – разного роста, разного возраста, разной комплекции. Их всех объединяет одно – они неуязвимы, они быстры, они смертоносны. Но час, что мог переломить ход сражения, уже прошёл. Их порыв – жест отчаяния, надежда на чудо. Не более того.