Книга Кожевник из Долины Ветров, страница 15 – Артём Град

Затем наступил черед «вторичного» материала. Работать с телячьей кожей из старых заготовок было еще сложнее. Она была капризной. Мне приходилось буквально выгадывать чистые сантиметры между порезами, оставленными Тео. Я чувствовал себя хирургом, собирающим лицо по кусочкам. Эта кожа не была идеальной — местами она была пересушена, и мне пришлось втирать в неё остатки старого жира, чтобы вернуть хоть какую-то эластичность.

Следующие несколько часов превратились в бесконечный цикл: разметка, резка, подгонка. Я работал вручную, экономя ману. Я соединял несоединимое: массивную «броню» фартука и тонкую кожу заготовок. Чтобы переход не выглядел уродливо, я использовал технику, которой не знали в этой деревне — многослойное шерфование. Я срезал края чепрака до толщины бумаги, чтобы они плавно «вливались» в тонкую телятину.

Это была адская работа. Мои ладони быстро покрылись болезненными красными пятнами. Грубые на первый взгляд руки Тео давно отвыкли от таких нагрузок, и воспринимали их, как нежные руки юнца-подмастерья. Пробивать отверстия шилом одновременно через дубовый чепрак и капризную телятину было мукой. Нож постоянно тупился, и мне приходилось возвращаться к точильному камню каждые пятнадцать минут.

До боли в суставах я скучал по своей швейной машинке «Bernina» с её идеальным, шепчущим ходом. Здесь моим единственным союзником было ржавое шило и суровая вощеная нить, которая нещадно резала пальцы при каждом затягивании стежка.

Мне мешала сама логика инструментов. Кожевенное дело — это работа с объемами, а я всегда мыслил драпировками. Но когда я начал собирать заготовку на колодке, то, черт возьми, увидел магию. Комбинирование материалов сработало. Из-за разницы фактур сапог выглядел необычно — мощная, надежная нижняя часть с гордым фамильным клеймом переходила в мягкие, благородные складки голенища. Для Ольховой Пади это было чем-то из другого мира, чем-то слишком изящным для этих грязных дорог, но при этом пугающе функциональным.

К середине дня я закончил предварительную сборку. Мои пальцы были в мелких порезах, спина горела, но азарт мастера вел меня вперед. Это не были те уродливые, мешковатые изделия, которые шили местные. Это были сапоги с характером: стремительные линии, жесткий анатомический задник, который заставит Марту держать спину прямо, и это клеймо, превращающее вещь в символ возвращения Александра Эйра. Пусть и руками его непутевого сына.

Я сделал перерыв, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая мастерскую в тревожные багровые тона. В помещении стало слишком темно для чистовой работы. Подошел к столу, где лежал остаток вчерашнего хлеба. Он стал еще тверже, напоминая кусок дерева, но сейчас мне было всё равно. Я жевал его, запивая остатками кислого кваса, и глядел на свои руки — грязные, в пятнах дегтя, сажи и засохшей крови.

— Ну что, Артур, — тихо сказал я, разглядывая сломанный ноготь на указательном пальце. — Раньше ты выбирал шелк под цвет глаз топ-моделей в свете сафитов в «Гостином дворе» Теперь ты режешь фартук покойного отца в вонючей мастерской, чтобы спасти свою шкуру.

И, странное дело, я не чувствовал унижения. Напротив, в этом процессе было что-то первобытное, честное и пугающе правильное. Здесь не было места фальши. Если ты плохо заточил нож — кожа не отрежется. Если ты криво пробил отверстие — шов разойдется. Здесь мастерство измерялось не аплодисментами критиков, а тем, сможет ли женщина пройти лишнюю милю без боли.