Книга Смотритель маяка 1, страница 10 – Сергей Шиленко, Артём Град

Подъём дался труднее спуска. Новое тело оставалось загадкой: мышцы пружинили не там, где я ждал, отзывались чужой готовностью. Появилась легкая одышка, или это было просто волнение от осознания того, что я делаю. А я строю, не выживаю, а именно строю свой маленький мир.

На кухне меня встретил жар печи, гудящей, как растревоженный улей. Я высыпал добычу на каменный пол. Гора мокрых ракушек выглядела внушительно. Теперь — алхимия.

За печью нашлись длинные кованые щипцы. Открыв топку, я на мгновение отшатнулся от волны сухого, обжигающего воздуха. Работа требовала точности и терпения. Щипцами я брал по одной самой крупной ракушке и аккуратно укладывал прямо на угли, стараясь распределить равномерно. Ракушки шипели, выпускали пар, некоторые с треском лопались, не выдерживая перепада температур. По кухне поплыл острый, едкий запах жжёного кальция. Не из приятных, но это мелочи.

Закрыл дверцу. Пусть доходят до кондиции. К утру, если повезёт, у меня будет горсть извести.

На очередном подъёме задержался в кабинете четвёртого этажа. Темно, только лунный свет через окна. Открыл журнал на странице с именами смотрителей. При свете зажигалки вгляделся в список. Имена, даты. Эйнар Железнорукий — тридцать семь лет. Каэлум Мореход — девятнадцать. Тильда из Серых Болот — одиннадцать. Аврил — два месяца. Ронан Беспалый — шесть лет.

Дальше — последний. Имя: неразборчиво, чернила расплылись. Дата прибытия: есть. Дата смены: пусто.

Он не записал дату ухода. «Смену сдал» — написал, а дату — нет. Либо не успел, либо не захотел, либо не знал, когда уходит.

Я перевернул страницу. Чистая. Следующая — тоже. Провёл пальцем по бумаге, ощущая текстуру. И поднёс зажигалку ближе, почти вплотную, чтобы свет упал под острым углом.

На якобы пустой странице проступили вдавленные борозды. Кто-то писал на предыдущем листе с нажимом, и след продавился. Три слова, кривые, написанные в спешке:

«Не открывай грот».

Зажигалка обожгла пальцы. Я захлопнул крышку, сунул её в карман.

Грот. Тот самый провал под лестницей, откуда тянуло холодом и морем. Куда Боцман не пошёл.

Я спустился на первый этаж и остановился у верхней ступени, ведущей вниз. Чернота. Плеск воды. И — может быть, показалось — лёгкий скрежет, как если бы что-то медленно скребло по камню. Или это волна ворочала гальку в подземной полости.

Боцман стоял у печи и смотрел на меня. Не на лестницу — на меня. Хвост неподвижен. Уши прямо. Янтарный глаз не мигал.

Инструкция сказала: не открывай. Кот сказал: не ходи. Предыдущий жилец заперся от чего-то изнутри.

Я повернулся спиной к провалу и пошёл подкидывать дрова.

К рассвету от кучи остались щепки и кора. Мокрый уголь у печи просох наполовину — чёрные куски перестали блестеть от влаги, покрылись серым налётом. Пригодятся завтра. Мышцы ныли, глаза слезились от дыма и бессонницы, но в голове было ясно — кристальная, почти хирургическая ясность, которая приходит после бессонной ночи, когда тело сдалось, а мозг работает на чистом упрямстве.

Я поднялся на пятый этаж в последний раз перед рассветом.

Туман отступал. Медленно, неохотно, как вода в отлив, — сползал от берега обратно к горизонту, оставляя на скалах тёмные влажные полосы, будто слизень проволок по камню своё брюхо. Океан за ним проступал серый, в предрассветных тонах. Ни силуэта, ни следов. Только мокрый камень.