Книга Смотритель Маяка 2, страница 100 – Сергей Шиленко, Артём Град

V I C T…

Дальше разлом. Буквы вырезаны глубоко и програшены белой краской. Виктория? Виктори? Или ещё что-то в этом роде, например, Виктор? Но скорее всего «Виктория», победа.

— Ну да, — хмыкнул я, поднимая доску. — Эти ребята определённо победители.

Доску я пристроил рядом с балкой, подойдёт для полки, да хоть даже для стола.

Оставался ящик, я заметил его ещё при первом беглом осмотре. Средних размеров, мне по пояс, сбит из досок, обугленных по краям. Вероятно, судно горело. Весь облеплен водорослями, тёмно-зелёными, склизкими, похожими на мокрые волосы. Я подтащил ящик ближе к двери, стараясь не поскользнуться, и пошёл за топором.

— Ну-ка!

Доски оказались подогнаны на совесть, плотно, углы усилены коваными скобами, крышка держалась на шести гвоздях.

Загнав лезвие топора в щель между крышкой и стенкой, надавил. Дерево заскрипело, но гвозди держали мёртво. Поплевав на ладони, налёг на топорище всем весом. Скрип перешёл в протяжный стон, похожий на тот, как орёт рассохшаяся дверь в старом доме. Первый гвоздь подался с мерзким чмоканьем, вылезая из гнезда. За ним пошёл второй, потом третий. Я перехватил топор ближе к обуху, поддел крышку с угла, и рванул со всей силы. Оставшиеся гвозди, взвизгнув, выскочили из дерева, крышка приподнялась.

Я сдвинул её в сторону и заглянул внутрь.

Ну, что там у нас?

— А вот и сокровище!

Нет, кроме шуток, это точно чьё-то настоящее сокровище.

Стопка книг, перетянутая размокшей бечёвкой, рогатка из светлого дерева, ручка отполирована ладонью, моток запасного резинового жгута, губная гармошка в позеленевшем латунном корпусе и на самом дне часы. Карманные, на цепочке, с откидной крышкой.

Я затащил ящик внутрь, вынул находки и поднялся на кухню.

Боцман спал у печи, свернувшись в рыжий бублик, и даже ухом не повёл.

С книг капала вода. Страницы Диккенса слиплись в плотный ком, обложка пошла волнами, буквы расплылись в фиолетовые кляксы. Кое-где ещё можно было разобрать отдельные слова: «…большие надежды…» и всё, дальше месиво. Пальцы стали липкими от бумажной каши. С Марком Твеном та же картина: иллюстрации превратились в мутные пятна, бумага рвалась от прикосновения. Джером К. Джером, «Трое в лодке». Эту книгу я читал в юности. Сейчас она напоминала мокрую газету, которую забыли на скамейке под дождём. Я разложил книги на краю печи, может, удастся спасти хотя бы что-то.

Вытерев тряпкой руки, взялся за часы. Поднял за цепочку, взвесил на ладони. Кажется, серебро, с тёмным благородным отливом. На передней крышке гравировка, изображающая переплетённые цветы и листья. Тонкая ручная работа, точно не штамповка. Откинул крышку. Стёклышко чистое, внутри ни капли, а когда поднёс часы к уху и потряс, не услышал ни хлюпанья, ни бульканья. Водонепроницаемые, что ли? Циферблат белый, чистый, римские цифры чёткие, стрелки тонкие, воронёные. На задней крышке клеймо года изготовления, 1892, а под ними вручную выточены инициалы: «M. H.». Буквы чуть заплыли от износа, но читались без труда.

Надавил на колёсико завода, покрутил. Секундная стрелка дёрнулась и… пошла.

— Надо же, вечная техника!

Я медленно опустился на табурет и просто смотрел на циферблат.

С первого дня здесь мерилами времени для меня стали луна, звёзды, приливы, положение солнца, но всё это давало примерные ориентиры, не больше. Летом это казалось так столь, а зима превратилась в сплошную «ночь сурка». Я не знал, сколько точно спал, не знал, сколько минут варится бульон и сколько дней до рассвета, жил по наитию, как зверь, а теперь у меня в руке лежал механизм, который отсчитывал моё время.