Книга Смотритель Маяка 2, страница 102 – Сергей Шиленко, Артём Град

— Спасибо, M. H., — хмыкнул я и поднялся обратно на кухню.

Устроился за столом, разложил перед собой тряпку, чтобы не потерять винтики, гармошку положил на бок и с тихим песочным хрустом аккуратно вывернул первый крепёж. Так, теперь второй, третий, четвёртый. Снял накладки, под которыми скрывались язычки, десять штук, все разной длины, каждый на своей заклёпке. Три оказались целыми, четыре покрылись рыжим налётом, но ещё держались, один болтался, заклёпка лопнула, и два просто отломились у основания.

Я взял тряпку, смочил в остатках китового мыла и принялся тереть язычки. Рыжики сходили неохотно, оставляя на ткани бурые разводы, но под ними металл оказался вполне нормальным, без видимой деформации. Я прошёлся по каждому сначала мыльным краем, потом сухим, заклёпки протёр отдельно, стараясь не расшатать уцелевшие. Сами накладки почистил от зелени, заполировал тряпочкой логотип Hohner. На обратной стороне одной из накладок обнаружилась надпись, вычерченная металлом на металле: «Маттиас Хонер».

— Да ладно, сам владелец компании Hohner⁈ — оставив эту мысль, я продолжил возиться с ремонтом.

С обломанными язычками ничего поделать было нельзя, нужна пайка или новые пластины, но оставшиеся семь должны звучать. Я выставил их по местам, прижал накладками и стал закручивать винты медленно, без нажима, чтобы не сорвать резьбу. Жало отвёртки то и дело соскальзывало, все-таки время не пощадило шлицы головок, но через десять минут гармошка снова стала цельной.

Я поднёс её к губам, вдохнул и осторожно дунул.

Она ответила уже не сиплым хрипом, а чистым долгим аккордом. На нижней ноте чуть дребезжал сломанный язычок, но остальные пели ровно. Я перебрал отверстия, каждое отзывалось своим тоном, глубоким, чуть печальным, как оно и бывает у губных гармошек.

И я заиграл.

Нельзя сказать, что умело, так, баловался в молодости, когда ещё не было седины и больной спины. Пальцы сами вспомнили простой мотив, что-то среднее между маршем и колыбельной, без названия, без начала и конца. Я играл, прикрыв глаза, а гармошка дышала в ладонях, тёплая от рук, и звук плыл по кухне, отражаясь от каменных стен.

Боцман проснулся и заводил ушами, ловя новые звуки, единственный глаз смотрел с любопытством и удивлением, наверное, он никогда не слышал музыки.

— Нравится? — спросил я, не отрываясь от гармошки.

Кот склонил голову набок. Я перешёл на другую ноту, и он муркнул коротко, одобрительно, видимо, слух у Боцмана был не хуже, чем у портовых крысоловов.

Я играл, наверное, с полчаса, мелодии всплывали из памяти обрывками. Вальс, что мать напевала на кухне, строевая песня, которую горланили на дембеле, блюзовый мотив, услышанный в каком-то фильме. Гармошка не фальшивила, а сломанные язычки напоминали о себе глухим присвистом, но я обходил их, и музыка получалась почти целой.

Когда губы устали, а пальцы занемели, я опустил гармошку и выдохнул. В кухне стояла тишина, только часы тикали да потрескивали дрова в печи. Боцман потянулся, мягко запрыгнул ко мне на колени и уткнулся лбом в живот.

— Вот так, — сказал я, почёсывая его за ухом. — Это и есть сокровище, усатый.

Кот заурчал громче, соглашаясь. Я отложил гармошку в сторону. Навалилась усталость, нога ныла, воспаление всё ещё отнимало силы, но это была финишная прямая.