Книга Ледяные волки, страница 91 – Александр Тамоников

Они шли не напрямую. Волков вел, ориентируясь по компасу и по памяти, выбирая путь между торосами, обходя трещины, которые в белой мгле были почти не видны. Иногда приходилось делать крюк в полкилометра, чтобы обойти свежий разлом — черную, дымящуюся паром полосу, которая могла разверзнуться в любой момент. Иногда снегоходы проваливались в рыхлый снег, зарываясь гусеницами по ступицу, и тогда все, кроме Соколова, спрыгивали и толкали, упираясь плечами в нарту и сиденья, матерясь сквозь зубы, хватая ртом ледяной воздух.

Первый раз нарта застряла через двадцать минут после выезда. Полозья ушли в глубокий, рыхлый снег между двумя торосами, и снегоход дернулся, но не смог вытащить груз. Иванов сбросил газ, спрыгнул, подошел, выругался — грубо, длинно, с чувством. Волков уже ковылял к нему, придерживая больное плечо. Петров заглушил мотор, подошел.

— Поднимаем с двух сторон, — скомандовал он. — На счет три. Ковалева, не слезай, держи Вихря.

Они уперлись — Иванов слева, Волков справа, Петров сзади, толкая нарту в полозья. На счет три рванули, снегоход взревел, гусеницы взметнули снег, и нарта выскочила из ямы, чуть не перевернувшись набок. Ковалева успела перехватить дугу, удержать равновесие.

— Пошли дальше. — Петров выдохнул пар и полез обратно на сиденье.

Соколов лежал неподвижно. Только слабый, прерывистый парок из-под края брезента показывал, что он еще дышит. Ковалева проверяла его каждые десять минут — наклонялась, прикладывала пальцы к шее, искала пульс, слушала дыхание, смотрела на цвет лица. Пульс был слабым, нитевидным, частым — под сто двадцать. Дыхание поверхностное, с хрипом. Температура, судя по горячей коже на шее, зашкаливала. Сепсис шел полным ходом. Она ничего не говорила. Только плотнее запахивала брезент, пытаясь сохранить последнее тепло, и машинально считала минуты до полыньи. Если не довезет — не простит себе никогда.

Волков, несмотря на раненое плечо, то и дело обходил нарту, проверял крепления, подтягивал ремни, поправлял трос. Работал молча, сосредоточенно, не обращая внимания на боль. Только когда особенно сильно дергало, останавливался на секунду, закусывал губу, ждал, пока отпустит, и снова брался за дело. Один раз Петров заметил, как он, думая, что никто не видит, сунул руку за пазуху и прижал к телу, пытаясь согреть. Пальцы на левой руке побелели — начиналось обморожение. Ничего, в лодке отогреют.

Иванов вел вторую машину ровно, без рывков, стараясь экономить топливо и не перегружать двигатель. Он сидел, вцепившись в руль, низко пригнувшись к приборной панели, чтобы ветер меньше бил в лицо. Из-под маски торчал только кончик носа — красный, обветренный, с белым пятнышком на кончике. Тоже начиналось обморожение. Он не обращал на него внимания.

Петров считал минуты. 04:30. 04:45. 05:00. В голове, как заевшая пластинка, крутилась одна и та же мысль: двадцать километров, час сорок пять минут, скорость двенадцать километров в час, успевают, должны успеть, успеют, должны, черт возьми, успеть.

Когда до полыньи, по расчетам Волкова, оставалось около трех километров, двигатель второго снегохода начал чихать. Сначала редко, потом все чаще. Иванов сбросил газ, прислушался — мотор работал с перебоями, захлебывался, терял обороты, потом снова выравнивался, но ненадолго.