Книга Ледяные волки, страница 90 – Александр Тамоников

Метель усиливалась, заметая следы гусениц, скрывая их от возможных преследователей. Белая мгла стала союзником.

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. 21 августа 1943 года. 03:00

Ветер не дул. Он бил. Плотными, мощными порывами. Двадцать, а то и больше метров в секунду. Он срывал с гребней торосов не поземку, а целые пласты снежной пыли и швырял их в лицо, впихивал за воротник, набивал в рукава, забивался под маску, заставляя щуриться и дышать ртом, рискуя обжечь горло.

Петров сидел за рулем головного снегохода, вцепившись левой рукой в руль. Правую он держал на груди, согнутой в локте и прижатой к телу под бекешей и ватником. Кисть не слушалась. Запястье, распухшее после схватки в бункере, превратилось в чужой, горячий шар, будто пришитый к руке. Каждый удар пульса отдавался в виске четкой, тупой болью. Он попытался пошевелить пальцами — ноль. Только глухое, ватное онемение, поднимающееся выше, к локтю. Хорошо. Если бы пошла боль — значит, нервы живы. А так — перелом или сильный вывих. Заживет, если успеют до гангрены. Сейчас некогда думать об этом.

Сзади, в двадцати метрах, тяжело урча мотором, полз второй снегоход, который вел Иванов. За ним, на коротком буксирном тросе, скользила нарта-волокуша. Трос был натянут в струну, иногда провисал, когда нарта проваливалась в снежную яму, и тогда Иванов сбрасывал газ, давая полозьям выбраться.

На нарте, привязанный к поперечным дугам, лежал Соколов — закутанный в спальный мешок, сверху обернутый брезентом и притянутый ремнями так, чтобы не смещаться при кренах и рывках. Рядом с ним, на корме нарты, устроилась Ковалева, вцепившись одной рукой в дугу, другой прижимая к себе кейс с «Энигмой». Ее винтовка лежала поперек колен, пристегнутая ремнем к бедру. Каждые пять минут она наклонялась к лицу Соколова, отгибала край брезента, смотрела, дышит ли, не посинел ли. Пар изо рта был слабым, едва заметным, но был. Значит, жив.

Волков, сидевший за спиной Петрова, то и дело оборачивался, контролируя нарту. Левое плечо, туго перетянутое свежими бинтами, ныло ровной, фоновой болью, на которой уже можно было работать. Рука двигалась — значит, сухожилия целы, кость не задета. Повезло.

Петров взглянул на часы, прижимая их к груди, чтобы ветер не задувал стекло, чтобы свет не выдал их случайному наблюдателю. 04:15. До рандеву — час сорок пять минут. Шестнадцать километров по карте, по прямой. В реальности, с учетом торосов, трещин, объездов, — все двадцать. Если двигатели выдержат. Если топливо не кончится раньше. Если Соколов доживет.

Он считал про себя: восемнадцать километров в час — нормальная крейсерская скорость по ровному льду. Сейчас они шли от силы десять — двенадцать. Значит, полтора-два часа. Впритык.

Двигатели выдерживали. Работали натужно, с хрипом, иногда чихали, захлебывались на подъемах, но тянули. Волков перед выходом проверил их, заменил свечи на те, что снял с разбитой машины, залил масло, которое удалось слить с пробитого бака. Четыре литра бензина во втором снегоходе — этого должно было хватить впритык, если не гнать и не перегружать. Он прикинул в уме: расход по целине — около литра на три-четыре километра. Значит, пятнадцать — восемнадцать километров запаса. До полыньи должно хватить. Должно.