Книга Ледяные волки, страница 62 – Александр Тамоников

Волков лежал за углом, наблюдая за часовым, и считал. Не секунды — шаги. Пять шагов в одну сторону. Разворот. Пять шагов обратно. Пауза — три секунды, чтобы оглядеть периметр. И снова. Четкий, механический ритм человека, который делает это уже четвертый час подряд и думает только о том, когда же придет смена. Волков знал этот ритм. Он сам стоял в карауле сотни раз, в учебке, на полигонах, в тылу. Знаешь, что надо смотреть, но холод забирается под шинель, ветер леденит лицо, и мысли о тепле, казарме, сне. И ты пропускаешь момент. Самый важный момент. Этот часовой пропустит его тоже.

Волков перевел взгляд дальше, туда, где за углом казармы угадывался второй пост. Тот патрульный ходил по другому маршруту, вдоль антенного поля. Его цикл был длиннее — семьдесят секунд туда, семьдесят обратно. Они пересекались с этим только один раз за четыре минуты, у двери маяка. Там перекуривали, перебрасывались парой фраз, грели руки. Четыре минуты. Ровно столько, чтобы один человек сделал свое дело и ушел, пока второй греет руки.

Пятый часовой, по данным разведки, должен был быть внутри. У пульта, у рации, у входа в радиоузел. Тот, кто поднимет тревогу, если что-то пойдет не так. Тот, кого придется брать первым, когда они ворвутся внутрь.

Волков посмотрел на часы. 05:59:40. Двадцать секунд до встречи с часовым. Двадцать секунд до того, как белый призрак материализуется из темноты и станет смертью. Он проверил нож в ножнах. Клинок был холодным, гладким, готовым к бою.

Воздух, казалось, стал густым, как кисель. Волков чувствовал это каждой клеткой — как время замедляется, как каждый звук растягивается в бесконечную, низкую ноту. Гул генератора превратился в басовую вибрацию, отдающуюся в костях. Шаги часового — в тяжелые, чугунные удары, от которых содрогалась земля. Собственное сердце колотилось где-то в ушах, заглушая все остальные звуки.

Запахи стали резкими, почти невыносимыми. Солярка — густая, маслянистая, въевшаяся в поры бетона. Озон — острый, электрический, пахнущий грозой. Металл — холодный, ржавый, с примесью машинного масла. И поверх всего — сладковатый, приторный запах крови, еще не пролитой, но уже чувствующейся.

Он видел каждую деталь. Трещину в бетоне у ног часового. Пятно мазута на снегу. Обледеневшие волоски, торчащие из-под шапки немца. Пар от его дыхания, клубящийся в морозном воздухе, оседающий инеем на воротнике. Мир замер. Остановился. Затаил дыхание вместе с ним. И в этой абсолютной, вакуумной тишине Волков сделал шаг. Он поднял руку, сжатую в кулак, — сигнал готовности. Волков, замерший у угла в двадцати метрах, чуть заметно кивнул, не оборачиваясь. Иванов, прижимавший приклад ДП к плечу, качнул стволом: вижу, готов.

Петров перевел взгляд на вход в машинное отделение. Тяжелая, обитая железом дверь, припорошенная инеем. За ней — дежурные, генераторы, смерть для конвоя. Восемь метров открытого пространства. Три секунды бега. Две — на выбивание двери, если не открыта. Пять — на подавление первого сопротивления.

Он прокрутил в голове план действий еще раз. Волков заходит через вентиляцию — у него есть тридцать секунд, чтобы снять часового и подготовить подрыв генераторов. Потом — удар с двух сторон. Если генераторы встанут, база ослепнет за минуту. Радиоумформеры без тока — просто куски металла. Антенны без энергии — мертвые конструкции.