Онлайн книга «Ледяные волки»
|
Они стояли у стены машинного отделения, прижимаясь к холодному бетону, восстанавливая дыхание после безумного спринта под лучами прожекторов. Сердце колотилось где-то в горле, легкие горели, пот заливал глаза. Но останавливаться было нельзя. Взгляд Волкова скользнул по стене. Бетон, бетон, бетон. И вдруг — тонкая, едва заметная полоска, тянущаяся от угла к крыше. Кабель. В резиновой оплетке, покрытой инеем, примотанный к стене металлическими скобами через каждый метр. Он тронул Петрова за плечо, указал на кабель. Петров прищурился, вгляделся. Телефонная линия. Связь постов с казармой, с маяком, с машинным отделением. Если ее перерезать — часовые не смогут вызвать подмогу. Если повезет, не заметят сразу. Если очень повезет, решат, что обрыв из-за мороза, и будут разбираться сами, не поднимая тревоги. Петров кивнул Волкову: давай. Волков достал из-за пазухи саперные кусачки. Маленькие, острые, с резиновыми ручками, чтобы не замкнуло, если провод под напряжением. Хотя в телефонной линии напряжения нет, но привычка — вторая натура. Он подполз к стене, где кабель шел пониже, на уровне пояса. Прислушался. Тишина. Только гул генератора, только далекие шаги патрульного где-то за углом. Кусачки сомкнулись на резиновой оплетке. Легкое усилие — и ножи вошли в изоляцию. Еще усилие — хрустнули медные жилы. Кабель перекушен. Волков замер, ожидая реакции. Если где-то в казарме замигала лампочка, если дежурный взял трубку и не услышал гудка — сейчас начнется. Сейчас высыпят проверять. Тишина. Он выдохнул. Отполз назад, к Петрову. Показал большой палец: готово. Связь постов с центром мертва. Теперь каждый часовой — сам по себе. Теперь они не смогут позвать на помощь, только стрелять. Петров кивнул. Посмотрел на часы. 05:59:15. Сорок пять секунд до «нуля». Петров остался один. Волков ушел вдоль стены к заднему двору, к вентиляции, к своей цели. Иванов замер в десяти метрах, у самого угла, с пулеметом на изготовку, прикрывая сектор от казармы до антенного поля. А Петров лежал между ними, в центре паутины, которую они сплели за последние полчаса. Он смотрел на часы. Секундная стрелка ползла неумолимо, отсчитывая последние мгновения тишины. Мысли текли медленно, вязко, как замерзающее масло. Он думал о Соколове. О том, как тот лежит сейчас в гроте, с перевязанной ногой, и Ковалева сидит рядом, прижимая к щеке приклад винтовки, вслушиваясь в тишину. Живы ли они еще? Не нашли ли немцы грот? Не пошли ли по следу, который тройка не смогла замести до конца? Он думал о конвое ПТ-4. О тридцати тысячах тонн груза — танки, боеприпасы, медикаменты, продовольствие. О двух тысячах моряков, которые сейчас, может быть, пьют чай в кубриках, пишут письма домой, играют в карты, не зная, что где-то в Арктике, на замерзшем острове, пять человек решают их судьбу. Он думал о немцах. О тех, кто спит сейчас в казарме, в двадцати метрах от него. О часовых, мерзнущих на постах. О том парне с термосом, может быть, он выйдет через минуту покурить. Офицеры связи, техники, охрана — не фанатики, не эсэсовцы, просто солдаты, выполняющие приказ. Такие же, как они. Такая же война. Рука сама собой потянулась к карману, где лежал карандаш «Полиграф» в гильзе. Подарок Абакумова. Петров достал его, повертел в пальцах. Холодный металл гильзы обжигал даже через рукавицу. Он убрал карандаш. Посмотрел на часы. 05:59:30. Тридцать секунд. Он поднял руку, сжатую в кулак. Волков замер у угла, готовый к броску. Иванов чуть сместил пулемет, ловя в прицел сектор перед дверью казармы. Тридцать секунд, которые изменят все. |