Книга Развод с альфой. Я спасу волчат, которых ты предал, страница 73 – Лилия Романова

— Я думал, если там ребёнок, он замёрзнет один. Лодар погиб, когда нас вытаскивал. Это правда. Но в отчёте написали так, будто я просто сорвался. Так проще. Если я виноват один, никому не надо спрашивать, почему лаз был открыт, почему Рык велел молчать и почему за линией были маленькие следы.

Он поднял голову.

— Я не хороший. Я дрался. Я врал. Я кусался. Я хотел сбежать. Иногда хотел, чтобы тени забрали взрослых, а не нас. Но Руми не должен жить здесь. Ильма не должна молчать. Сая не должна бояться лент. Тир не должен думать, что если он слабый, его можно отдать границе. Если я серый, это не значит, что я не человек.

Последние слова вышли резко, почти с вызовом. Но именно поэтому они ударили сильнее любой гладкой речи.

Руми заплакал. Тихо, уткнувшись в Ильму. Девочка положила руку ему на плечо, но сама не отводила глаз от Нэйта.

Астор долго молчал.

Валтер, почуяв опасность, снова поднялся.

— Эмоциональная речь ребёнка не может отменить необходимость защиты границы.

— Нет, — сказал Астор.

Все посмотрели на него.

Он стоял рядом со столом. Ветер тронул край его плаща. Лицо было бледным, но голос — ровным.

— Не отменяет. Но отменяет моё право делать вид, что я не знал, кого коснулся закон.

Валтер замер.

Эвена резко повернулась к нему.

— Астор.

Он не посмотрел на неё. Смотрел на детей.

— Я подписал усиление серой службы три года назад. После нападения на северо-восточный рубеж. Тогда я считал, что использую все силы, которые могут защитить стаю. Я знал о раннем зове. Знал о метках. Знал, что служба тяжёлая. Но я не проверил, кого туда отправляют, как продлевают сроки, кто меняет отчёты и что происходит с детьми после “переводов”.

Он произнёс это без украшений. Не как покаяние передо мной. Не как просьбу о прощении. Как признание факта при тех, кого этот факт касался.

— Я позволил Совету держать закон в своих руках, — продолжил он. — И это моя вина как альфы.

Двор не сразу понял, что услышал.

Воины Астора стояли неподвижно. Люди Совета обменялись взглядами. Женщины у сторожки застыли, словно боялись шевельнуться и разрушить то, что только что произошло. Нэйт смотрел на Астора с недоверием, таким глубоким, что даже признание не могло сразу до него достать.

Валтер шагнул к столу.

— Альфа, вы говорите под влиянием событий. Совет не отрицает, что отдельные нарушения могли быть. Но признавать вину перед серыми детьми при всей заставе — значит подорвать саму основу власти.

Астор наконец повернулся к нему.

— Если власть держится на том, что дети не имеют права назвать своё имя, её основа уже сгнила.

Эвена побледнела.

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— Понимаю меньше, чем должен был. Но уже больше, чем вчера.

На миг наши взгляды встретились.

В этом взгляде не было просьбы простить. И хорошо. Я бы не смогла. Не сейчас, когда Нэйт стоял с раненым запястьем, когда на столе лежали детские вещи, когда женщины ещё дрожали от собственных слов. Но я увидела другое: Астор наконец перестал прятаться за тяжестью власти. Он начал нести её.

Поздно.

Но начал.

— Серый закон должен быть остановлен, — сказала я.

Валтер рассмеялся. Без веселья.

— Вот. Наконец мы дошли до настоящего. Остановить. Красивое слово. Женское. Мягкое. Только граница не остановится вместе с вашим состраданием, Ливия Сорн.