Книга Жестокость Холодного, страница 22 – Мелоди Лейн

Я заклеймил ее. Я сделал ее своей. Она больше не была просто заложницей. Теперь она была моей женщиной. И я убью любого, кто посмеет даже подумать о том, чтобы отнять ее у меня. Я обрел свою главную слабость, и в то же время — свой самый прочный щит. И впервые за много лет, вслушиваясь в ее затихающие всхлипы, я почувствовал что-то похожее на покой.

Покой хищника, который наконец-то вернулся в свое логово.

Когда я проснулась, его уже не было. Комната была залита тусклым утренним светом, пробивавшимся сквозь неплотно задернутые шторы. На мгновение мне показалось, что все это был лишь кошмарный сон — голоса внизу, его ярость, его поцелуй...

А потом я пошевелилась.

Тупая, ноющая боль пронзила все тело, сосредоточившись где-то глубоко внизу живота. Это была не боль от удара. Это была другая, унизительная, рваная боль, которая мгновенно вернула меня в реальность. Я медленно, с трудом села на кровати. Шелковая простыня, сбившаяся у моих ног, была испачкана. Небольшое, но яркое, кричащее пятно крови. Моей крови.

Доказательство.

Это был не сон.

Я сидела, глядя на это пятно, и не чувствовала ничего. Ни злости, ни отчаяния, ни боли. Только оглушающую, звенящую пустоту. Он пришел. Он взял. Он забрал последнее, что у меня было. Мою невинность. Мою целостность. Меня.

Я встала, игнорируя протестующую боль в мышцах. Ноги дрожали. Я дошла до ванной, как в тумане, и посмотрела на себя в зеркало. Из зазеркалья на меня смотрела незнакомка. Растрепанные волосы, опухшие от слез глаза с темными кругами, припухшие, искусанные губы. Но главное — взгляд. В нем больше не было наивного страха. В нем была пустота.

Руины.

Я включила душ, сделав воду почти обжигающе горячей, и встала под упругие струи. Я терла свою кожу мочалкой до красноты, до боли, пытаясь смыть его. Смыть его запах с моей кожи, его прикосновения с моей памяти, его клеймо с моей души. Но это было бесполезно. Он был не на коже. Он проник внутрь. Когда я вышла из ванной, закутавшись в огромное махровое полотенце, я увидела, что в комнате побывала Анна. На кресле лежала стопка чистой одежды — простые черные леггинсы и мягкий серый свитер. Кровать была идеально застелена свежим бельем. Пятно исчезло. Словно его и не было. Словно они просто стерли улику, стерли то, что он со мной сделал, как незначительную грязь. От этого осознания к горлу подкатила тошнота.

Я оделась. Боль немного утихла, сменившись постоянным нощим дискомфортом. Я была разбита, унижена, сломлена. Но пока я стояла перед зеркалом, глядя в пустые глаза своего отражения, где-то в самой глубине этих руин зажегся крошечный, холодный огонек.

Ярость. Не та истеричная, бессильная злость, что была раньше. А другая. Спокойная, ледяная, расчетливая. Он думает, что победил. Он думает, что сломал меня и теперь я его ручная игрушка. Он

ошибается. Он не сломал меня. Он перековал меня. Он взял наивную девочку и своим поступком выжег из нее все, кроме воли к мести.

Дверь открылась без стука.

Вошел он. Свежий, выбритый, в идеально сидящем костюме. Он выглядел так, словно спал сном младенца. В руках у него был поднос с завтраком и стакан воды с двумя белыми таблетками рядом. Он поставил поднос на столик. Его взгляд скользнул по мне, оценивающий, хозяйский. В нем не было ни капли сожаления или вины. Только удовлетворение. — Доброе утро, — сказал он так, будто ничего не произошло. — Позавтракай. И выпей это. От боли.