Книга Жестокость Холодного, страница 25 – Мелоди Лейн

И вот, в один из вечеров, когда я наносила последний мазок, дверь открылась. Вошел он. Он выглядел еще более уставшим, чем в ту ночь. На нем были простые черные брюки и темная футболка, и впервые я увидела, что его плечи слегка опущены. Он принес с собой запах озона, будто только что попал под дождь.

Он не сказал ни слова. Просто подошел и встал за моей спиной, глядя на холст. Я замерла, сжимая в руке кисть. Мое сердце колотилось где-то в горле. Сейчас он разозлится. Разобьет картину. Накажет меня. Я ждала взрыва. Но он молчал. Прошла минута. Две. Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, ее можно потрогать. Я слышала только его ровное, спокойное дыхание за своей спиной. Я не выдержала и медленно обернулась, чтобы посмотреть на него.

Он не смотрел на меня. Весь его взгляд был прикован к картине. И на его лице не было гнева. На его лице было узнавание. Словно он смотрел не на хаос красок, а в зеркало. В его серых глазах промелькнула такая глухая, беспросветная тоска, что у меня на мгновение перехватило дыхание. В этот момент он не был всесильным монстром. Он был просто человеком, который увидел на холсте всю уродливую правду о своей душе. Наконец, он медленно перевел взгляд на меня.

— Это — он качнул головой, подбирая слова. — Сильно. Ты видишь самую суть, Кристи. Без прикрас.

Его голос был тихим, хриплым. Он не злился. Он констатировал факт. Словно хирург, который смотрит на точный разрез, сделанный другим мастером. Он шагнул ко мне и положил руку мне на плечо. Я вздрогнула, но его прикосновение было на удивление легким, почти невесомым. Оно не требовало, не подчиняло. Оно… поддерживало? — Ты очень талантлива, — сказал он, глядя мне в глаза. — Такой талант нельзя держать взаперти.

Я не знала, что ответить. Все мои заготовленные сценарии, вся моя броня из ненависти рассыпались в прах перед его неожиданной реакцией. Я ожидала чего угодно, но не этого тихого, мрачного признания. Я заберу ее, — сказал он, кивнув на картину.

Нет! — вырвалось у меня. Это была моя боль, мой крик. Я не хотела, чтобы он владел и этим.

— Да, — его рука на моем плече чуть сжалась, возвращая меня в реальность его власти. — Я хочу, чтобы она была у меня. Как напоминание.

Он убрал руку, и я почувствовала холод на том месте, где она лежала. Он аккуратно снял еще влажный холст с мольберта. Посмотрел на него еще раз, а потом на меня.

— Спасибо, — тихо сказал он.

И это простое слово окончательно выбило почву у меня из-под ног. Он вышел из комнаты, унося с собой мою картину. Мою ненависть. Мою боль. Он не просто забрал ее. Он принял ее. Он посмотрел в лицо тьме, которую я ему показала, и не отвернулся. И это было страшнее любого гнева. Потому что в этот момент я поняла, что все гораздо сложнее. Мой монстр был не просто чудовищем. Он был чудовищем, которое знало, что оно — чудовище.

Я нес ее картину в свой кабинет, как несут раненого товарища с поля боя. Холст был тяжелым. Не от веса красок и дерева. Он был тяжел от ее боли. От ее ненависти. От той уродливой, пронзительной правды, которую она выплеснула на него.

Я поставил картину на свободный мольберт, который давно пылился в углу. Поставил так, чтобы она была видна мне с рабочего места. Мое новое зеркало. Я сел в кресло и долго смотрел на нее. Черный. Багровый. Пронзительно-синий. И эта зияющая белая пустота в центре. Она не просто нарисовала последствия нашей ночи. Она нарисовала мою жизнь. Вечную борьбу тьмы, крови и редких, пронзительных моментов чего-то настоящего, что я тут же разрушал, оставляя после себя пустоту. Она, сама того не зная, нарисовала мою душу.