Книга Жестокость Холодного, страница 24 – Мелоди Лейн

Я оставил ее, зная, что она съест завтрак и выпьет таблетки. Она будет бороться за жизнь, хотя бы для того, чтобы иметь шанс отомстить мне. И меня это полностью устраивало. Вернувшись в кабинет, я связался с Демидом по защищенной линии в Telegram. "Доброе утро. Что нового по нашим гостям?"

Ответ пришел через минуту. Голосовое сообщение, искаженное программой.

"Доброе, босс. Кальянщик ночью встречался с людьми Шилова. Втихую. Похоже, старый лис не собирается так просто сдаваться. Он использует этих динозавров, чтобы нащупать твои слабые места". Мои пальцы сжались в кулак. Так я и думал.

"Продолжайте наблюдение. Мне нужны все детали. Имена, места, время. И найди мне дыру в окружении Кальянщика. Самую болезненную"

"Уже работаем. Есть еще кое-что. Похоже, они пытаются выяснить, почему Ромашкин был для тебя так важен. Ищут рычаги давления. Семью, близких... Я похолодел. Они ищут ее. Они еще не знают о ней, но уже идут по следу. "Демид. Приказ. Утроить охрану дома. Воздух должен быть под контролем. Любая неопознанная машина, дрон, человек в радиусе пяти километров — доклад немедленно. Анна и вся прислуга переходят на казарменное положение. Никто не покидает территорию. Никаких телефонов, кроме внутренней связи. Дом переходит в режим полной изоляции. Это понятно?"

"Более чем. Будет сделано"

Я отключился. Ярость волной поднялась во мне. Эти ублюдки посмели направить свой взгляд в сторону моего дома. В сторону моей женщины. Они подписали себе смертный приговор. Мой взгляд снова упал на монитор. Кристина сидела за столом и ела. Она набиралась сил. А я построю вокруг нее такие стены, что ни один ублюдок в мире не сможет до нее дотянуться. Она будет ненавидеть меня за эту золотую клетку. Но она будет в ней жива. И она будет моей.

Я откинулся на спинку кресла. Война перестала быть просто бизнесом. Теперь она стала личной. И цена поражения в ней была не деньги или власть. Ценой была ее жизнь. А я не умею проигрывать. Особенно, когда на кону стоит самое ценное, что у меня когда-либо было.

Дни слились в один серый, тягучий поток. Я ела, спала, принимала душ. Я функционировала, как автомат. Но внутри меня все было выжжено дотла. Боль в теле постепенно утихла, сменившись постоянным, фоновым ощущением унижения. Я больше не была прежней. Та Кристина, наивная студентка художественного училища, умерла в ту ночь. И на ее руинах рождалась кто-то другая. Женщина, чьим единственным топливом стала холодная, как лед, ярость. Он больше не приходил ко мне по ночам. Он словно дал мне время. Или просто был занят своей войной, отголоски которой я иногда слышала — низкий гул вертолета над домом, вереницы черных джипов, бесшумно вьезжающих и выезжающих за ворота. Дом превратился в настоящую крепость. Я чувствовала это по возросшему напряжению, по тому, как Анна стала еще более молчаливой и замкнутой. Я не выходила из комнаты. Но я работала.

Мой холст стал моим единственным собеседником, моей исповедью. Я рисовала его. Но не его лицо или фигуру. Я рисовала то, что он со мной сделал. Это не была картина в привычном смысле слова. Это был хаос цвета и форм. Рваные, яростные мазки черного, багрового, как запекшаяся кровь, и пронзительно-синего — цвета моих глаз, утопающих в этой тьме. В центре композиции я оставила белое, нетронутое пятно — ослепительную пустоту на месте моей украденной невинности. Это был не портрет. Это был крик. Я работала несколько дней, забывая о еде и сне. Я вкладывала в этот холст всю свою боль, все свое отвращение, всю свою ненависть. Я хотела, чтобы он, взглянув на эту картину, почувствовал хотя бы сотую долю того, что чувствовала я. Чтобы он захлебнулся в этой тьме.