Книга DARKER. Твари и хвори, страница 212 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

Он не сбросил, она спустилась сама – по лестнице, перекладина за перекладиной, прыг на землю, и бежать. Даже не попробовала помочь Ирке, хотя и так было понятно, что ей уже ничем не поможешь.

Степка разозлился на себя, разозлился на свою руку, которая ударила Ирку, стукнул себя по руке, укусил за запястье. «Надо тоже как Ирка», – мелькнула у него мысль. На голову – с крыши. По-другому никак, только так. И еще подпрыгнуть, чтобы наверняка, чтобы не быть виноватым, чтобы исчезнуть вслед за Иркой и Казахстаном. Место укуса ныло. Степка посмотрел на укушенную руку, потом на другую – и передумал исчезать.

Она лежала на боку, голова повернута на юг, ноги и руки – на север, хотя, может, и нет, ведь Степка не знал, где юг, а где остальное. Он придал голове сестры правильное положение. Волосы мягкие, шея тоненькая, ухо холодное. Сланец с левой ноги Ирки слетел, когда она упала, но Степка не стал его трогать. Степка сел на корточки и помассировал сестре шею, плечи, провел ребрами ладоней по спине, «рельсы-рельсы, шпалы-шпалы». Помогло бабе Маше, поможет и Ирке, а если нет, то он обратно на сеновал – хоп! Чтобы на голову оттуда – прыг!

Прибежала Нинчик, привела с собой тетю Катю.

— Ира, Ирочка! – заверещала тетя.

Она перевернула Ирку на спину и поняла, что та не дышит.

— Скорую! Звоните в скорую! – закричала тетя.

Нинчик убежала, а Степка остался и слушал, как тетя рыдает и бормочет что-то бессвязное. Она поняла, что дочка не дышит, но почему-то стала ее ощупывать, как будто не поверила своим глазам и хотела удостовериться во всем пальцами. Дрожащие пальцы ее пробежались по голове Ирки, по плечам, рукам, по животу и бедру. Тетя увидела сланец, схватила его и надела на Иркину ногу с грязной после поливки цветов ступней.

— Кешириниз, – сказала Ирка, словно все это время она притворялась мертвой и ждала, когда ей наденут сланец.

Рот Ирки был приоткрыт, но губы не двигались. Глаза почернели, как у бабы Маши. Степке казалось, что Ирка смотрит на него не карими своими глазами, а дырками. Три, три, три. Сколько будет? Будет дырка. Ирка-дырка. Но то, что сейчас лежало в объятиях плачущей и смеющейся тети Кати, не было Иркой.

— Кешириниз, – сказало нечто изнутри Ирки.

Когда тетя унесла Ирку в дом, с улицы донеслось протяжное мычание. Унылое и скорбное, как почудилось Степке. В девять часов вечера коровы, как обычно, возвращались с пастбища. Шли медленно и уверенно, точно зная, куда надо нести молоко. Если и останавливались по пути, то ненадолго, чтобы отлить или почесать широкий бок о забор.

Сначала в баню сходил дядя Рома, который любил погорячее, потом тетя Катя. Обычно она ходила с Иркой, но после падения та была сама не своя. Она легла в кровать одетой и заснула, и тетя с дядей решили не везти ее в больницу, а подождать до утра – вдруг все обойдется. Степка пошел в баню последним, долго мылся, терся, обливался из синего тазика – дяди Ромы – и из розового – тети Кати. Долго сидел в предбаннике, завернувшись в халат и накинув на голову полотенце. Думал о родителях. Если бы они были здесь, возможно, ничего такого не случилось бы. Думал о своих руках. Если бы он никому и никогда не делал массаж, возможно, ничего такого не случилось бы. Думал о себе. Если бы он не струсил и не сбежал тогда с сеновала, то сейчас Ирка, наверное, была бы живая и нормальная.