Книга DARKER. Твари и хвори, страница 180 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

— Хороший. – Старик наконец разлепил рот. Беззубый, мокрый и розовый, как брюхо цыганского питбуля.

— Ты музыкант? – прогундосил цыга.

— Поэт, – сказал Шум.

— Отдашь это?

Шум огляделся по сторонам – что отдать? Талант? Рифмы? Чувства? Так бери, мне на хуй не надо. Такого добра у каждого из нас, вылезших из подъездов многоэтажек, с горкой. Ёпта, забирай. Еще вырастет.

— Отдам.

Цыга довольно кивнул. Питбуль облизнулся.

У старика вздулись вены на лбу. Шум чувствовал, как рука старика внутри него вдруг сжалась в кулак, резко дернула и потащила, потащила и что-то свое, любимое, жизнь сама, проросшая в него, родное это полезло сотней маленьких корешков, цепляясь и сопротивляясь, но полезло, полезло наружу, на свет. У-у-ух-х!

Шмякнулось в собачью миску.

В глазах у Шума троилось. Три песьи головы, с урчанием чавкая, жрали из миски.

— Эй? Слушаешь меня, а? Это вот в карманы спрячь. Туда дойдешь харашо, атвечаю, потом… фирма не гарантирует.

Цыга положил на стол три ржавых гвоздя, чупа-чупс и катушку ниток.

Шум рассовал предметы по карманам.

Пес скоблил миской по полу, кальян снова забулькал.

— Щё встал, щуруй за порог. – Цыга снова скрылся в облаке дыма.

Шум качнулся, и его закрутило в черную штору.

Внутри оказалась темнота густая, что деготь.

В груди по ощущениям кровоточила дыра, он даже проверил, специально запустил руку под одежду – гладкая кожа. В голове стало легко и пусто, как в детстве.

Шум долго продирался через темноту, пока не влип лицом во что-то мягкое.

— Кто пришел?

— Шум.

— С гвоздями?

— Да. Три.

— Эх, маловато будет!

Тьма рассеялась, и Шум увидел человека в майке, трениках и с молотком в руке. Человек сидел посреди пустой комнаты – пол в комнате местами прогнил, и доски провалились. Еще в комнате было широко распахнутое окно, а сразу за ним – пасторальный пейзаж, как в рекламе шоколада «Альпен Гольд».

— Ну, братишка, давай, чего принес.

Человек радостно принял ржавые гвозди и сунул себе в рот навроде сигарет.

— А то, может, поработаем вместе? – предложил человек, не разжимая губ.

Из черных щелей в полу пробивалась сухая трава.

Шум покачал головой.

— Ну, бывай. Увидимся еще.

По скользкому, чавкающему под ногами коридору Шум попал в новую комнату. По стенам висели огромные портновские ножницы, змеи измерительных сантиметров, огромные метровые линейки, острые линейки-треугольники, транспортиры, куски тканей, мотки шерсти, а по периметру стояли женские и мужские манекены без голов, рук и ног. Выпирали круглые ягодицы и массивные груди.

На стуле спиной к Шуму сидела женщина в странном облегающем комбинезоне и шила длинной иглой. Спутанные волосы, подвижные пальцы с тремя, четырьмя, пятью суставами.

— А-а-а! – закричал кто-то за стеной, и манекены синхронно заколотили, задергали обрубками рук и ног.

— За чем идешь? – спросила швея.

— За дочерью.

Швея медленно развернулась. Комбинезон ее был сшит из сотен маленьких лоскутов-заплаток, и каждый стежок кровоточил. Лицо швеи затягивали черные нити. Крест-накрест. Линии. Линии. Ровные линии. Концы нитей торчали во все стороны. Вязкий блеск скрывался внутри.

— Что дашь? – Обрывки нитей зашевелились.

— Нитки.

Швея протянула руку и сама достала из его кармана катушку нитей. Шум обошел ее – он уже видел впереди контур двери.