Книга DARKER. Твари и хвори, страница 178 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

В полночь с воскресенья на понедельник, едва глухонемые захрапели, Керзон, ломая когти о металл, разжал прутья клетки и протиснулся наружу. Три часа кряду он беспрерывно долбил клювом кирпичную кладку в том месте, где она тончала, потому что в стенной нише хоронился клад. К трем ночи от клюва остался рваный, зазубренный, исходящий кровью обломок, но Керзон продолжал долбить. В четверть четвертого он пробил ход к призраку Кондратия Ильича.

— Пр-р-ролка, – из последних сил давил из себя почерпнутые из репертуара Михаила Иосифовича слова свалившийся на пол, истекающий последней кровью Керзон. – Пр-р-ролка. Пер-р-рвая пр-р-равая. Кр-р-расный тер-р-рор-р-р. Пр-р-ролка…

Кондратий Ильич в ответ не сказал ничего. Его призрак, грязно-белесый, подрагивающий, с пустыми провалами глазниц на оскаленном черепе, просочился сквозь входную дверь и выплыл в коридор. Вернулся ли Кондратий Ильич или исчез бесследно, Керзон уже не увидел.

Наутро понедельника следователь УГРО отправил на Колокольную оперов. Те вынесли из первой правой обмочившуюся и обгадившуюся тетку со следами удушения на жирной шее и синюшном лице. Получасом позже подкатил катафалк, и тетку повезли в морг.

Керзона похоронили во дворе рядом с Мордехаем. На могилу Веня Топор врыл крест, потому что на этот раз сомнений в принадлежности покойного к христианству ни у кого не возникло.

А еще в пятой правой за обвалившейся кладкой супружеская пара глухонемых нашла шкатулку, доверху набитую золотыми червонцами дореволюционной чеканки. Сдавать клад государству глухонемые не стали, а раздербанили его на всех. На всех, кто остался.

(В рассказе использованы фрагменты песен В. С. Высоцкого)

Шум еще раз проверил карманы.

Три кармана у штанов. В бомбере два кармана. Худи без карманов.

Все норм. Чисто. Пусто. Только правый карман штанов оттягивает тяжелая монета. Золотая. За нее он отвалил пятьсот косарей.

Теперь можно было заходить. Но Шум все никак не решался. Еще раз проверил карманы.

Сука! Как знал. От волнения забыл про внутренний в бомбере. Паспорт! Ёпта, куда его теперь?! Шум сунул книжечку в дорогой кожаной обложке под козырек подвальной крыши. Хрен с ним, заберет на обратном пути. Если выйдет оттуда.

Так волновался, что не заметил – оказывается, стоит посреди лужи. И уже промочил ноги в кроссах. Нервяк-нервяк. Хорошо бы успокоиться. Он огляделся, ища, за что бы такое зацепиться взглядом, что-то привычное, спокойное. Родное.

Серое низкое небо. Снулый двор. Пятиэтажка в сырых потеках, под балконами – раскисший снег, пустые бутылки, пакеты с мусором, дерьмо собачье. На выбитых кирпичах стен – тату из граффити.

Клоака. Шум вырос в такой клоаке, из нее же выросли его тексты, ритмы, злость, ненависть, цинизм, дело и голос дерзкого пацана – своего, близкого. Эта гребаная клоака его всегда питала, накидывала ему рифмы и биты, наполняла баблом карманы и банковские счета. Жил с ней, с этой клоакой, как с грибницей, как с вечной любовницей. Жил с ней, даже когда стал другим. Чистеньким. В белых кроссах. На винирах. Жил, но прятал.

И вот в это дерьмо ему снова надо нырнуть.

Перекошенная хлипкая дверь в подвал была приоткрыта. Из-под нее на улицу полз сладковатый запах.

…Бурый сказал, что это единственный шанс.