Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 42 – Ри Даль

Она произнесла это с нажимом, как будто сама себя уговаривала, пытаясь поверить в свои же слова.

Но я не могла смириться. Я протестовала, уже не помня, что говорю:

— Да нет же, послушай, Поля. Я правду тебе говорю. Может, и могло у нас что-то закрутиться такое...

Как только произнесла эти слова, тотчас пожалела о них. Полина резко скинула голову — неосознанно, рефлекторно, как если бы я её ударила. Её рука вздрогнула, и я слышала, как тихо она вдохнула.

Но я уже не могла остановиться. Слова текли, пытаясь защитить то, что было неверным по самой своей природе:

— Но поверь, я поставила твёрдые границы. У меня с Фёдором Михайловичем нет и не может быть ничего сверхмерного. Мы только лишь обсуждали его новый роман!..

Полина повернулась ко мне. На её лице было такое выражение — такая смесь надежды и отчаяния, такое полное опустошение, — что я ощутила: что-то во мне сломалось вместе с этим взглядом. Казалось, сестра сейчас вообще лишится чувств. Рука её дрожала. Ноги, кажется, едва держали.

Полина сделала шаг в сторону, и вдруг неловко покачнулась. Я бросилась к ней, подхватила под локоть, пытаясь удержать:

— Поля, что с тобой?! — крикнула, в панике от страха, что она упадёт, что она сломается прямо передо мной.

Она опёрлась на мою руку, дрожа всем телом:

— Ничего, ничего. Что-то голову мою затуманило. Бывает, бывает...

Но это было не затуманение. Это была боль, физическая боль, словно каждая мышца её тела кричала от раны, что я нанесла ей.

Я попыталась выяснить:

— Ну скажи мне, как есть, как на духу, сердишься ты на меня?

Полина долго не отвечала. Она смотрела куда-то в пустоту перед собой, где-то в темноту гостиной, в ночь, что смотрела на нас через окна. Когда она наконец переспросила, в голосе её прозвучало что-то новое — не гнев и не боль, но нечто более глубокое, более страшное:

— Роман, говоришь? Свой новый с тобой обсуждал?

И такая боль, такая щемящая, кровоточащая грусть сочиталсь в этом вопросе, в этих словах. Как будто на губах у Полины лежало лезвие — тонкое, острое, невидимое — и оно резало ей и губы, и горло, и всё внутри.

И только тогда до меня дошло — по-настоящему дошло, — насколько это было для неё важно. Интимно. Свято. То, что он доверил мне свои мысли, свои замыслы... Для неё это было настоящим предательством.

Я попыталась исправить положение:

— Поля, мы ведь только в общих чертах обсудили, знаешь. Ничего особенного, я даже толком не знаю ничего...

Но слова эти звучали жалко, беспомощно. Полина кивала — бессмысленно совершенно, как болванчик, словно голова её движется по инерции, независимо от воли. При этом она всё-таки шла на выход, шла к себе, отворачиваясь от меня.

Я не могла её отпустить. Я бросилась вслед, едва ли не крича:

— Поля, я обещаю, с этим мужчиной я никогда!.. Клянусь, никогда!..

Слово «клянусь» прозвучало отчаянно, как молитва обречённого.

Полина остановилась в дверях. Медленно обернулась через плечо, и в профиль её видно было так много боли, что мне захотелось разрыдаться.

— Я верю тебе, сестрица, — сказала она тихо, с такой нежностью, что это было острее любого обвинения. — Верю тебе. Вот только, знаешь, кажется, самое, что ни есть страшное, уже произошло...

Я смотрела растерянно:

— Поля, ну не говори так. О чём ты?..