Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 39 – Ри Даль

— Нет, Фёдор Михайлович, — произнесла я удивительно твёрдо. — Кажется, вы говорите одно, а желаете совершенно иного.

Он замер, словно поражённый молнией. В глазах его мелькнуло такое неподдельное изумление, такая боль, что на мгновение мне захотелось броситься обратно и загладить свои слова. Но я осталась стоять, сжимая пальцы так, что ногти впились в ладони.

— Что вы, Надежда... Как вы могли такое подумать? — прошептал Фёдор Михайлович, поднимаясь с колен. Голос его дрожал. — Мои помыслы, мои действия... они абсолютно чисты. Я никогда не посмел бы...

— Полно вам, — прервала я мягко, но непреклонно. — Я всё понимаю. Вы — писатель. Вы подвластны мимолётным увлечениям, страстям, которые вспыхивают ярко и... обжигают.

Он сделал шаг вперёд, но остановился, увидев, как я невольно отстранилась.

— Нет, — возразил с горячностью, в которой заслышалась обида. — Как вы могли так судить обо мне? Считаете, что я стремлюсь... обольстить вас? Это слишком жестоко. Слишком бесчеловечно. Ведь в вас я вижу прежде всего душу, Надежда. Душу живую, горящую, родственную моей...

— И я вижу в вас то же, Фёдор Михайлович. Однако мы не должны слепо следовать за страстями. Нельзя позволить им ослеплять нас. Вы же не станете отрицать, что страсти владеют вами?

Достоевский опустил глаза. На его лице отразилась мучительная борьба.

— О нет, не стану. Каюсь и повинен... Страсти во мне бывают порой чересчур сильны. Однако... я не хотел вас оскорбить. Простите меня. Простите, Надежда. Я просто... слишком боюсь, что вы исчезнете. Вы так внезапно появились в моей жизни, что нет никакой гарантии, что назавтра же вас в ней не станет. А этого я не перенесу. Поверьте, не перенесу.

Я молчала, чувствуя, как в груди теснится невыносимая тяжесть. Наконец, собравшись с силами, произнесла:

— Ваше присутствие мне также дорого, Фёдор Михайлович. Но в моей жизни есть и другие люди. Скажем, моя сестра... Аполлинария Прокофьевна.

Он посмотрел на меня с лёгким удивлением.

— О да, разумеется. Я никогда и не забывал об этом. Вы — родные сёстры.

Воздух между нами снова стал тяжёлым, насыщенным невысказанным. Я не решилась задать вопрос прямо. Вместо этого резко сменила направление разговора:

— Давайте лучше обсудим вашу книгу. Ваш замысел. Если хотите, я могу даже записывать за вами.

Достоевский на мгновение опешил, а потом лицо его озарилось такой искренней радостью, что у меня защемило сердце.

— Что? В самом деле? Вы... согласитесь? Я не смел и фантазировать о таком... Но ежели вы согласны... Я сейчас! Дайте мне минуту!

Он почти бегом бросился в соседнюю комнату и вскоре вернулся с пачкой чистых листов, пером и чернильницей. Руки его всё ещё слегка дрожали от волнения.

Мы сели за стол. И началось то, чего я не ожидала. До глубокой ночи мы говорили — страстно, горячо, перебивая друг друга. Я старалась не подсказывать готовое, а слушать его, задавать вопросы, разворачивать его собственные мысли. Достоевский рассказывал о Раскольникове, о старухе, о той страшной грани между правом и совестью, а я видела, как глаза его загораются, как идея, которую я когда-то знала лишь по страницам книги, рождается заново — живой, трепещущей, мучительной.

Я записывала. Чернильные линии стелились по бумаге, пока за окном сгущалась ночь. Иногда Фёдор Михайлович вскакивал, ходил по комнате, жестикулируя, иногда склонялся над столом рядом со мной, и наши плечи соприкасались. В такие минуты воздух между нами снова начинал дрожать, но мы оба делали вид, что не замечаем этого.