Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 40 – Ри Даль

Когда часы пробили далеко за полночь, мы наконец остановились. Достоевский выглядел усталым, но счастливым — таким счастливым, каким я его ещё не видела.

Он проводил меня до двери. В прихожей взял мою руку и склонился над ней долгим, трепетным поцелуем.

— Сегодня... сегодня мне было так хорошо, так благостно, как давно уже не бывало ни с кем, — произнёс он тихо, не поднимая глаз. — Благодарю вас, Надежда. От всего сердца.

Я почувствовала, как щёки мои вновь вспыхнули.

— Я могу сказать о себе то же самое, Фёдор Михайлович. Доброй ночи вам.

— Доброй ночи, — ответил он, и в голосе его прозвучала такая нежность, что у меня сжалось сердце. — До новых встреч... Я буду ждать.

Я вышла на лестницу, и дверь за мной закрылась тихо, даже благоговейно. Спустившись вниз, я остановилась на миг, прислонилась к холодной стене. Сердце колотилось. В голове звучали его слова, его голос, его идеи. Они пели и кружились, они наполняли меня целиком. И с этим я уже точно ничего не могла поделать.

Я входила в квартиру в каком-то безумном приподнятом настроении, словно вся ночь наполнила меня особым, священным светом. Музыка ещё звучала в ушах — не музыка, но ритм слов, волны мысли, что текли из его уст, обволакивая, пронизывая, оживляя каждую клеточку моего существа. Я была опьянена — не вином, но чем-то гораздо более опасным. И даже немного забыла, что дома ждёт Полина...

Квартира была темна и тиха. Я уже готова была пройти в свою комнату, когда заметила свет в гостиной. Дверь была приоткрыта — щёлочка золотистого света, словно ждущая, чтобы я заметила. Когда думала наравиться туда, внезапно дверь открылась, и вышла Аполлинария.

Я вздрогнула от неожиданности.

— О господи, как же ты меня напугала, сестрица, — выдохнула я, всё ещё стоя в полумраке прихожей, чувствуя, как волна опьянения медленно уходит, уступая место смутной тревоге.

Аполлинария глядела на меня. Я обратила внимание на её лицо — осунувшееся, серое, как если бы человек долго болел или долго не спал. Её глаза в свете лампы из гостиной казались чёрными — не тёмными, а именно чёрными, как две дыры, через которые смотрит в мир отчаяние. Она смотрела долго, не шевелясь, не произнося ни слова. В этом молчании было больше обвинения, чем в любых словах.

— Я думала, ты спишь, — продолжила я неловко, замечая, что сестра даже не переоделась в ночнушку.

Полина медленно двинулась в гостиную. Не зная, что делать, я последовала за ней.

— А что же ты ещё в платье? — спросила я осторожно. — Время-то уже какое. Давно спать пора.

Полина медленно наклонила голову, не отводя от меня взгляда.

— Да, сестра, — произнесла она тихо, но с такой тяжестью, что у меня по спине пробежал холод. — Время позднее, и спать уже давно пора. А не по гостям засиживаться.

Щёки мои вспыхнули мгновенно, точно их обдали кипятком. Я опустила глаза в пол, чувствуя, как жар разливается по шее и ушам. Стыд — глупый, детский, невыносимый — обжёг меня до самых корней волос. И при этом я понимала: стыдиться-то, по сути, нечего. А всё равно хотелось провалиться сквозь землю.

— Да я как-то совсем забылась о времени, — пробормотала я. — Так бывает.

— Да, — эхом отозвалась Поля. Она стала медленно, почти церемониально, обходить меня по кругу, как будто участвовала в каком-то древнем ритуале. С каждым шагом моё сердце ускорялось. Я стояла посредине гостиной и чувствовала себя пойманной в сети. — Так бывает. В приятной компании. Голос её был ровен, почти ласков. — А что, сестрица, правда же приятной была компания?