Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 41 – Ри Даль

Полина остановилась прямо напротив меня. Расстояние между нами было невелико, но казалось — пропасть.

Я сглотнула. Сердце стучало где-то в горле. Лгать не хотелось. Да и смысла не было — она уже всё знала или почти знала. Слово «компания» было произнесено с лёгким ударением, будто в нём скрывалась целая история, целый роман о предательстве.

Я почувствовала, как щёки мои вспыхивают, словно я лежала под летним солнцем без защиты. Стыд поднялся волной, горячей и удушающей. Я опустила глаза, не в силах выдержать её взгляд.

С одной стороны, казалось, что нечего мне особо стыдиться — я действительно только обсуждала литературу, только слушала его идеи. И всё же... с другой стороны, стыд жгал меня так, будто я совершила нечто страшное, нечто неверное. Может быть, и совершила...

— Да. Компания была приятной, — ответила я, и эти слова прозвучали так жалко, так безнадёжно, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

Полина остановилась.

— А не расскажешь ли, с кем ты была? Или это секрет?

Вопрос был задан тихо и будто бы нежно, но под этой нежностью скрывалась такая холодная сталь, что я ощутила её физически — как если бы прямо в спину мне упёрся кончик клинка.

Я долго молчала.

Можно было солгать. Можно было придумать имя, выдумать историю, спасти себя. Но когда смотрела на сестру, я понимала, что ложь будет последним ударом по уже разбитому сердцу.

— Да, от чего же секрет? Никаких секретов. Я гостевала, — сказала сдавленным голосом.

Полина медленно прошлась по мне взглядом.

— У кого?

Я не могла больше держать это в себе. Слова вырвались из меня, быстрые, торопливые, словно я боялась, что сейчас же передумаю и всё скрою.

— У Федора Михайловича. Я была в гостях у Достоевского.

Полина смотрела на меня долгим, тяжёлым взором. Челюсть у неё напрягалась, сжималась. Затем она сделала глубокий вдох — медленный, как если бы набирала воздуха, чтобы выплыть из небытия, — и произнесла на выдохе:

— Благодарю, что не лукавишь. Уже за одно это стоит мне быть благодарной.

В её словах не было гнева. Было что-то гораздо худшее — была благодарность за честность. Благодарность за то, что я подтвердила то, что она уже знала. Это было хуже любого крика, любого обвинения.

Полина сделала шаг, чтобы направиться в свою комнату, но я не могла позволить ей уйти так. Не с этой холодной благодарностью, не с этим взглядом, полным смирения, которое гораздо страшнее гнева.

Я протянула руку и сдержала её:

— Поля, ты, кажется, всё совершенно неправильно поняла.

Она остановилась, но не оборачиваясь, только спросила:

— Да полно тебе. Чего ж тут непонятного-то? Я так и знала, так и подозревала.

Её голос был полон горькой уверенности, как у человека, чьи страхи подтвердились в худшем виде.

Я начала оправдываться, стараясь говорить быстрее, громче:

— Нет, нет, ты ничего не знаешь, ты даже понятия не имеешь. Я не сделала ничего дурного, Полина. Я действительно была в гостях у Фёдора Михайловича. Он очень интересный человек. Всё, как ты говорила, необычный, удивительный... Пожалуй, даже чересчур необычный, но не смей думать чего лишнего. Ты же знаешь, что я бы никогда...

Я не договорила.

— Отчего же «никогда»? — спросила она шёпотом. — Ты ведь теперь женщина свободная. Обязательствами не скованная.