Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 44 – Ри Даль

Я стиснула зубы, чтобы не выдать себя смехом. Ещё чуть-чуть. Ещё несколько шагов...

Вдруг его руки обвились вокруг меня, перехватили, словно капкан, и я вскрикнула от удивления и восторга.

— А я поймал вас! Поймал! — кричал Фёдор Михайлович с восторгом, скорее мальчишеским, нежели взрослого мужчины. — Наденька, я поймал вас!

И он смеялся — полной грудью, счастливо, — я тоже хохотала, делая вид, что как будто вырываюсь, кричу:

— Ай, пустите! Так нечестно! Вы меня обманули! Вы только сделали вид, что пошли в другую сторону, а сами где-то здесь были, неподалёку. Хитрец!

— Нет, нет, Наденька! — возражал он, всё ещё крепко держа меня, но уже не от игры, а просто так, потому что не хотел отпускать. — Что вы, я совсем не хитрил, совсем. Просто там ветка хрустнула у вас под ногой, я услышал. Я просто прислушивался и...

— Да не было никакой ветки! — смеялась я, и в смехе моём была вся та радость, вся та беззаботность, которую я тратила и тратила, как золото, ибо знала — времени у нас не бесконечно. — Не было!

Вдруг я потеряла равновесие, потянула Достоевского с собой, и мы оба упали в мягкий, пушистый снег, и лежали там, смеясь, как два сумасшедших. Я видела его лицо — красное от мороза и радости, с горящими глазами, — и до меня внезапно дошла вся абсурдность, вся чудесность этого момента.

Мне было двадцать четыре, ему — почти сорок семь. Между нами пролегала пропасть, которую населяла история его страданий, его каторги, его любви и боли. И всё же здесь, на снегу, под бесконечным петербургским небом, эта пропасть исчезала, как таял иней на руке. Мы были просто двумя людьми, которые смеялись без причины, потому что больше не нужно было причин для счастья.

Фёдор Михайлович наконец перестал смеяться и просто лежал рядом со мной, смотря вверх. Его рука медленно нашла мою, и наши пальцы переплелись. Я ощутила контраст между морозом и человеческим теплом, и на миг забыла, как дышать.

Мы лежали так, молча, глядя в бесконечное небо.

Потом, не сговариваясь, мы повернулись друг к другу одновременно. Его взгляд встретился с моим, и в глубине его глаз я увидела — столько любви, столько боли, столько отчаяния и надежды, — что сердце моё сжалось от нежности и обречённости.

— Наденька, а вы знаете?.. — произнёс Достоевский. — Без вас я не дышу. Вы мой воздух, понимаете? Вы — мой воздух.

Я попыталась ответить улыбкой — хоть как-то немного разрядить эту напряжённость, это чувство, которое грозило поглотить нас обоих. Я улыбнулась, смущаясь, и в сердце моём родилась жалость к нам обоим — жалость и одновременно желание защитить. Его. Нас.

— Да что вы, Фёдор Михайлович, — сказала я, стараясь говорить легче, ровнее, чтобы мой голос звучал как-то более практично, более рационально. — Ежели бы вы без меня не дышали, то бы вы, верно, давно бы и задохнулись.

— А я и задыхался, — ответил он без улыбки, совершенно серьёзно, его глаза всё ещё прикованы к моим. — Задыхался, пока не появились вы. И сейчас я готов отдать что угодно — всё, что имею, — за ещё один глоток этого воздуха. Ещё за одну минуту рядом с вами, понимаете?

Его губы пульсировали — не от холода, а от чего-то более глубокого, и я видела, как они тянутся ко мне, как жаждут касания. Я видела это так же явственно, как видела своё отражение в его расширенных зрачках. И это ощущение было почти болезненным — ощущение, что если я не прекращу это прямо сейчас, если я позволю этому продолжиться хотя бы ещё на один удар сердца, то произойдёт нечто неотвратимое и непоправимое.