Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 47 – Ри Даль

— Непременно поделюсь. Мне от вас скрывать совершенно нечего. Я готов вам рассказывать о своих идеях часами.

— А я готова слушать часами все ваши идеи, — ответила я, и наши взгляды встретились.

Они смотрели друг другу в глаза, и в этот момент он начал рассказывать — о своих идеях, о своих планах, о персонажах, что жили в его голове, о философских вопросах, что его мучили. Я слушала, полностью поглощённая его словами, его видением, той страстью, что горела в его глазах.

И когда он наконец подошёл к концу своего рассказа, он произнёс с новой уверенностью:

— А всё-таки, знаете, я решил прислушаться к вам. Я назову эту вещь «Преступлением и наказанием». Да. Как вы и предложили. Лучшего названия-то не придумать.

При этих словах я почувствовала неловкость, которая растекалась по моему телу, как яд. Ведь на самом деле я не придумывала это название — а просто сказала то, что знала. Эта временная петля, в которую я попала, становилась всё более запутанной и опасной.

— Ну что ж, название есть, это уже половина дела, — попыталась я пошутить, чтобы скрыть свой дискомфорт.

Но Фёдор Михайлович посмотрел на меня совершенно серьёзно:

— Да-да, так ведь и есть. Название — это очень важная часть, очень важная. И я в своё время пытался объяснить это своей супруге. Марии Дмитриевне. Я всё время пытался объяснить это Марии Дмитриевне, а она меня так и не поняла. А вы вот меня с полуслова понимаете.

При упоминании о его жене во мне вспыхнула неловкость, смешанная с чувством вины. Я решила из вежливости спросить:

— А, кстати, как здоровье Марии Дмитриевны?

Фёдор Михайлович махнул рукой с обречённостью:

— Плохо дела, плохо. Доктора говорят… недолго ей осталось.

— Может... есть какие-то варианты, как ей помочь? — спросила я вполголоса.

— Может и есть, — пробормотал Достоевский. — Может и есть, Наденька. Да только… Тут ведь денежный вопрос, он всегда… ужасно… жестоко стоит. Если бы не он, то… совсем иначе жизнь людская бы складывалась. А от денег многое зависит. А я, вы же знаете, я не богат. Нет у меня денег на лучшее лечение. Делаю, что могу, даю, что могу.

— Понимаю, — прошептала я.

— Но я что-нибудь обязательно придумаю, — продолжил он с новой решимостью. — Я найду ещё докторов. Я сделаю всё, чтобы Мария Дмитриевне облегчить её боль.

Я кивнула в поддержку.

— И из романа мне надо браться за «Преступление и наказание», — продолжил Достоевский, словно убеждал сам себя. — Надо мне браться за него срочно. И издателю показать скорее. Издатель-то давно уже требует. Тогда и деньги будут.

— Так это ж, пока вы напишете... — заметила я.

— Да. Да, конечно. Но надо приниматься. Надо.

— Конечно, Фёдор Михайлович, — поддержала я его. — Принимайтесь. Я уверена, у вас получится великое произведение.

Мы смотрели друг другу в глаза, и в этот момент я понимала, что он готов броситься за этот роман с новыми силами, что он найдёт в себе всё необходимое, чтобы написать то, что будет жить вечно.

После этого разговора я возвращалась домой медленно, словно давая себе отсрочку перед тем, как переступить порог дома. Когда я подошла к зданию, подняла глаза к окнам и стала вглядывать, втайне надеясь, что Полина ещё не вернулась. Мои надежды оправдались. Полины в этот вечер дома не было. Я даже почувствовала облегчение, смешанное с виной.