Книга Лекарка для Викинга, страница 197 – Маргарита Фуаро

Тихо.

Без боли.

Или с болью, но другой.

Север наконец отпустил меня.

Не водой.

Не судом.

Не милостью ярла.

А дверью, которая открылась и не стала тянуть.

И именно в этот миг я поняла, что больше не знаю, куда возвращаться.

Потому что один дом звал меня голосом матери из белого света.

А другой стоял внизу, дымил очагом, ругался, кашлял, держался на перевязках и упрямстве — и ждал меня по имени.

Я сжала ключи в одной руке.

Костяную пластину — в другой.

И пошла вниз.

К зимнему солнцевороту Волчий дом научился говорить тише.

Не потому что стало спокойно.

Просто после такой ночи люди начинали понимать цену громких слов.

Хравна держали в холодной пристройке.

Той самой, где когда-то держали меня.

Я узнала об этом не сразу. Сначала Гудрун сказала, что “старому ворону выделили место без очага”. Потом Аста, не выдержав, прошептала:

— Его посадили туда, где была ты.

Я хотела почувствовать торжество.

Не получилось.

Было только странное, тяжёлое удовлетворение. Как после вскрытия гнойной раны: плохо пахнет, больно, неприятно, но иначе человек умер бы.

Орма держали отдельно, у кузницы, под присмотром Коля и двух воинов.

— Почему у кузницы? — спросила я.

Коль пожал плечами.

— Там железа много.

— Для устрашения?

— Для удобства.

Я решила не уточнять.

Суд должен был пройти, когда раненые смогут стоять, а мёртвых похоронят как следует. Эйрик не хотел быстрой расправы. Не теперь. Не после слов Рагнхильд. Не после смерти Асгейра. Правда, добытая кровью, не должна была снова стать просто местью.

Дом чинили.

Сначала стены. Потом склад. Потом доверие.

Последнее шло хуже всего.

У склада теперь всегда стояла Гудрун. Не физически — она не могла стоять там весь день, хотя, кажется, очень хотела. Но даже когда её не было, люди оглядывались на дверь, будто слышали её голос:

“Не тащи мокрое зерно к сухому, идиот”.

Зерна осталось меньше, чем нужно. Но Хакон сдержал слово. Его люди перенесли мешки с кораблей, и Гудрун принимала каждый так, будто взвешивала не зерно, а чужую честность.

Ингрид осталась.

Не как невеста.

Не как заложница.

Как дочь Хакона, которая “должна следить за выполнением условий помощи”.

Так она сказала.

Гудрун потом сказала иначе:

— Девка решила посмотреть, можно ли построить себе место без брачного ложа.

— Вы ей сочувствуете? — спросила я.

— Не говори глупостей. Я ей завидую. В моё время женщины такие вещи делали молча.

Ингрид услышала.

Сделала вид, что нет.

Потом принесла мне ещё три полосы своего тонкого полотна для перевязок.

— Это последнее, — сказала она.

— Вы говорили так четыре раза назад.

— Значит, у меня талант к лжи ради пользы.

— Осторожнее. В этом доме за такие таланты недавно начали связывать.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Я не Хравн.

— Знаю.

— И не твоя подруга.

— Это тоже.

— Хорошо.

После этого она осталась помогать Руне кипятить ткань.

Руна теперь ходила за мной хвостом.

Нет, неправильно.

Хвосты обычно молчат.

Руна задавала вопросы.

Много.

Почему гной пахнет плохо. Почему ожог нельзя мазать жиром. Почему у Бьёрна жар, если рана зашита. Почему Сколль притворяется больнее, когда Хальвдан смотрит. Почему люди умирают, если кровь уходит. Почему нельзя просто перелить кровь из одного человека в другого.

На последнем вопросе я зависла так надолго, что Тора сказала: