Книга Лекарка для Викинга, страница 193 – Маргарита Фуаро

— Тогда лицо поправь. У тебя злорадство криво сидит.

Я поправлять не стала.

Хальвдан спал почти весь день. Просыпался, пил маленькими глотками, спрашивал про отца, про Сколля и один раз — про Асгейра. Я сказала правду настолько мягко, насколько умела:

— Он умер.

Мальчик долго молчал.

Потом спросил:

— Он всё равно был моим дядей?

Я села рядом.

— Да.

— И всё равно плохой?

— Да.

— Так бывает?

Я посмотрела на его тонкие пальцы, на ссадину у виска, на детское лицо, которое за эту ночь стало старше.

— Бывает чаще, чем хочется.

Он кивнул.

Потом прошептал:

— Я не хочу быть таким ярлом.

— Тогда не будь.

— Это просто?

Я усмехнулась.

— Нет. Но ты уже начал.

Он снова уснул, сжимая деревянный нож, который я вернула ему после тинга.

Сколль лежал у его лавки и притворялся, что не хочет есть. Руна не поверила и сунула ему под нос кусок рыбы. Пёс вздохнул так страдальчески, будто его просили жениться на Хравне, и всё-таки съел.

Бьёрн ругался.

Это значило, что жить он собирается долго.

Арни спал. Хельга просила воды сама. Йорунн держала ребёнка и смотрела на Эйнара так, будто каждый его кашель был подарком. Аста падала с ног, но продолжала носить чаши, пока Гудрун не схватила её за плечи и не посадила у очага.

— Сидеть, — сказала Гудрун.

— Я могу…

— Сидеть.

Аста села.

Свободных женщин иногда тоже надо было приказывать к отдыху.

Ингрид весь день говорила с Хаконом. Тихо. Долго. Не у всех на виду. К вечеру Хакон вышел из дома с лицом человека, который проиграл спор собственной дочери и ещё не решил, гордиться этим или злиться.

Он подошёл к Эйрику.

— Мои корабли оставят зерно.

Эйрик посмотрел на него.

— В обмен?

— В обмен на будущие переговоры. Не брак. Не сейчас. Переговоры.

Ингрид стояла у двери, руки сложены перед собой, подбородок поднят. Она не смотрела на меня, но я знала: это её победа.

Не мягкая.

Не женская, как сказали бы некоторые мужчины.

Просто победа.

Гудрун, услышав про зерно, впервые за весь день закрыла глаза.

— Значит, старики доживут до весны, — сказала она.

Никто не ответил.

Потому что после такой ночи даже хорошая новость звучала как рана, которая ещё не начала болеть.

Я дождалась, когда солнце опустится за скалы.

Не потому что стало легче.

Потому что обещала себе: когда все доживут до вечера, пойду к кургану.

Теперь вечер пришёл.

И страшнее всего было не то, что я могла найти там путь домой.

А то, что часть меня хотела не идти.

Я стояла у лечебной кладовой и смотрела на ключи в ладони. Один — от кладовой. Второй — от малого сундука. Железо нагрелось от кожи. Чужой мир оставил в моей руке вполне настоящий вес.

— Ты всё-таки идёшь, — сказала Тора за спиной.

Я не обернулась.

— Да.

— Одна?

— Хотела.

— Глупо.

— Знаю.

— Но пойдёшь одна?

— Наверное.

Она подошла ближе, опираясь на палку.

— Возьми хотя бы нож.

— У меня есть.

— И плащ.

— Есть.

— И разум.

Я посмотрела на неё.

— А вот с этим сложнее.

Тора фыркнула.

— Да уж.

Она протянула мне маленький мешочек.

— Что это?

— Травы. Если опять начнёшь падать, нюхни. Если станет хуже — не нюхай.

— Очень точная инструкция.

— Я старая, а не писец.

Я взяла мешочек.

— Спасибо.

Тора замолчала.

Потом сказала:

— Если увидишь Лив… скажи ей, что я была трусихой.

— Она знает.

Старая знахарка сжала губы.

— И что жалею.

— Это тоже знает.