Книга Лекарка для Викинга, страница 144 – Маргарита Фуаро

В кладовой стало очень тихо.

Даже огонь будто перестал трещать.

Я смотрела на бересту.

На тонкие линии.

На голос женщины, которая умирала и всё равно видела этот дом яснее живых.

Эйрик медленно повернулся обратно.

Лицо у него было белым.

Не серым от усталости.

Белым от удара, который пришёл из прошлого и попал точно.

— Дальше, — сказал он.

Гудрун помолчала.

— “Я любила его. Но любовь не делает мужчину правым”.

Ингрид едва заметно опустила взгляд.

Я тоже.

Эти слова почему-то ударили и меня.

Не о Рагнхильд только.

Обо мне.

Об Эйрике.

О том, как легко женщинам здесь приходилось отделять любовь от власти, нежность от приказа, защиту от клетки.

— “Если он захочет мести, останови его. Месть даст Хравну смерть святого. Правда даст Хальвдану жизнь без лжи”.

Эйрик закрыл глаза.

Я смотрела на него и понимала: Рагнхильд знала его лучше, чем он сам хотел бы.

Гудрун коснулась края бересты взглядом.

— Последнее почти стерлось.

— Попробуй, — сказала я.

Она подвинула светильник.

Руна подняла его выше.

Крошечный огонь дрогнул.

— “Лив… если тебя назовут ведьмой… помни… ведьма — это имя, которое дают женщине, когда боятся её правды”.

Тора тихо села на лавку.

Как будто ноги её больше не держали.

А я не могла вдохнуть.

Лив.

Рагнхильд писала Лив.

Женщина, умирающая после родов, доверила правду девушке, которую потом сделали ведьмой. Не потому что Лив была нечистой. А потому что она знала.

Знала слишком много.

И я вдруг почувствовала, как где-то внутри этого чужого тела что-то сломалось.

Не больно.

Наоборот.

Как верёвка, которую слишком долго тянули на горле.

Лив не была безумной.

Не была предательницей.

Не была просто бедной девкой, которую удобно утопить.

Она несла чужой голос, пока её не заставили замолчать.

Я прикрыла глаза.

На миг мне показалось, что за спиной стоит кто-то ещё.

Худая девушка с рыжеватым отливом в волосах. Сбитыми коленями. Грязными пальцами. Испуганная. Упрямая.

Не благодарная.

Нет.

Лив, наверное, не стала бы благодарить.

Она бы сказала: “Долго же ты”.

Я почти улыбнулась.

И тут береста треснула.

— Нет!

Я наклонилась, но поздно. Нижний край распался на тонкие волокна. Я застыла, боясь пошевелиться.

— Осторожно, — сказал Коль, будто это могло помочь.

— Спасибо. Я собиралась ударить её молотом.

Руна тихо пискнула:

— Там ещё знак.

Я замерла.

— Где?

Она показала на нижнюю часть, почти распавшуюся.

Не текст.

Маленький выцарапанный знак.

Не руна. Не буква.

Птица с расправленным крылом.

И под ней — короткая линия, похожая на перевёрнутый крюк.

Ингрид вдруг побледнела.

— Что? — спросила я.

Она не ответила.

Эйрик повернулся к ней.

— Ингрид.

Она смотрела на знак так, будто он был не на бересте, а на её собственной коже.

— Это не знак Волчьего дома, — сказала она.

— Чей? — спросил Свейн.

Ингрид подняла глаза.

На миг я увидела в них не холодную дочь Хакона.

А женщину, которая поняла, что пол под ней тоже может провалиться.

— Это старый знак южного берега. Не нашего рода сейчас. Старой клятвы. Его ставили на письмах, которые шли через людей моего отца много лет назад.

Хакон.

Воздух стал тяжелее.

— Рагнхильд была с южного берега? — спросила я.

Эйрик ответил:

— Её мать — да.

— Значит, она могла знать знак?

— Могла, — сказала Ингрид. — Но не стала бы ставить его просто так.