Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 37 – Наталья Шапа

На них уже начинали оглядываться сидевшие поодаль мужики постарше. Не все хотели влезать, но слушали. А Степан это видел и чувствовал, как под рукой чувствуют сухую солому, к которой только искру поднести.

Чуть позже он перебрался к кузнице, где вечерами всегда находились уставшие после работы мужики — покурить, обсудить дела, пожаловаться на погоду и власть. Там уже сидели двое из дальних дворов, Фома-плотник и Еремей, у которого вечно болела спина и вечно не хватало терпения.

Степан подсел к ним как бы между прочим.

— Слыхали, что ночью было?

Фома покосился на него.

— Слыхали. На всю деревню уже наслышаны.

— И что думаешь?

— Думаю, не надо по ночам к бабам в дом с ножом ходить, — ответил Фома.

Еремей гыкнул.

Но Степан не отступил.

— А если по-другому посмотреть? Если у неё и правда там нечистое? Сегодня вам смешно, а завтра у кого-нибудь ребёнок мимо её двора пойдёт — и что?

Фома помолчал, поковырял ногтем мозоль на ладони.

— Ты, Степан, не обижайся, но после той ночи у тебя слова дешёвые стали. Сперва сам полез, сам получил, а теперь хочешь, чтоб мы за тебя твою обиду дожёвывали.

У Еремея аж брови полезли вверх.

— Хорошо сказал.

Степан побагровел.

— Я не за себя.

— Ну конечно, — хмыкнул Фома. — За народ стараешься. Чуть не надорвался.

Степан выругался и ушёл.

Но не сдался.

К вечеру он уже подкарауливал мужиков по дворам, по дороге к реке, у старой мельницы. Не со всеми говорил одинаково. С молодыми — про силу и страх. Со старшими — про порядок и "что люди скажут". С теми, у кого болели дети, — про ведьмину власть. С теми, кто и так косо смотрел на Зорю, — про чужого мужика в её доме.

— Сегодня она его у себя держит, а завтра ещё таких приведёт.

— Он лесной, дикий. Да вы видели, как он на людей смотрит?

— Она никого не слушает. А если её не осадить сейчас, потом поздно будет.

— Это пока вам всё равно. А как у ваших ворот ночью кто рыкнет, так вспомните мои слова.

И худшее было в том, что некоторые начинали кивать.

Не из ненависти даже. Из старого, тягучего деревенского страха перед тем, что выбивается из привычного порядка. Одинокая знахарка на краю деревни — терпимо. Полезно даже. Но знахарка с молчаливым чужаком и слухами про чёрного пса — уже тревожно. А там, где тревожно, всегда найдётся кто-то, кто предложит "пора навести порядок".

К вечеру второго дня Степан уже собрал вокруг себя человек пять таких, кому и думать особенно не хотелось, лишь бы чувствовать себя правыми и не одними. Они стояли у старого сарая и слушали его вполуха, но всё же слушали.

— Не говорю я, что прямо сейчас идти, — убеждал Степан. — Но держать ухо востро надо. Если что — собраться всем. А то поодиночке нас и дальше будут за дураков держать.

— Кто — "нас"? — спросил кто-то.

— Мужиков, — отрезал Степан. — Или вы не видите уже, что в деревне теперь ведьма и её цепной зверь всем заправляют?

— Сильно сказано, — усмехнулся один.

— А ты смейся.

— Да я не смеюсь. Я думаю. Пока кроме твоей разбитой морды никто ничем не "заправляет".

Некоторые хохотнули. Не зло, но ощутимо.

Степан стиснул зубы. Он чувствовал, что до открытой поддержки ещё далеко. Но и зерно уже брошено. Главное — не дать ему заглохнуть.

И он не собирался.

* * *

Мирон, в отличие от Степана, не мутил воду.

Он, наоборот, несколько дней старался не показываться там, где могла быть Зоря. Сидел дома, ходил мрачнее тучи, терпел взгляды отца и смешки детей за забором, а по ночам почти не спал. Чем дольше всё это тянулось, тем сильнее в нём грызло одно и то же: он зашёл слишком далеко.