Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 21 – Наталья Шапа

— А я и не собираюсь быть тебе ровней, — сказал он наконец.

Мирон на миг опешил.

— Это ещё почему?

— Потому что ниже мне некуда.

У стоявшего у плетня старика вдруг сорвался короткий кашель, подозрительно похожий на смех.

Мирон побагровел.

— Ты...

— Всё, — отрезала Зоря. — Довольно.

Она шагнула вперёд, и теперь уже именно Мирон невольно подался назад.

— Ты хочешь ревновать — ревнуй молча. Хочешь злиться — злись у себя дома. Но если ещё раз посмеешь говорить со мной так, будто я что-то тебе должна, или оскорблять человека рядом со мной только за то, что он тебе не по зубам, — больше я к вам во двор не приду. Ни к твоей матери, ни к отцу, ни к тебе.

Мирон побледнел уже по-настоящему.

— Ты не можешь так, — проговорил он.

— Могу.

— Мать больна.

— Вот потому и подумай, прежде чем открывать рот.

Он дёрнулся, будто хотел схватить её за рукав, но не успел даже поднять руку.

Яр просто посмотрел.

И Мирон передумал.

Зоря обошла его, не касаясь. Яр двинулся следом. Когда они уже прошли несколько шагов, сзади раздался глухой, почти отчаянный голос:

— Зоря!

Она не обернулась.

— Я ведь правда тебя любил.

Теперь остановился Яр.

Но не Зоря.

Она только чуть замедлила шаг, потом сказала, не поворачиваясь:

— Нет, Мирон. Ты любил то, какой тебе хотелось меня видеть.

И пошла дальше.

Они свернули за угол, на более тихую улицу, где росли старые липы и пахло прогретой корой. Только тогда Зоря выдохнула — коротко, как будто всё это время держала в груди тугой узел.

Яр шёл рядом молча.

Потом произнёс:

— Он жалок.

Зоря покачала головой.

— Нет. Просто избалован.

— Разница мала.

— Для него — большая.

Он посмотрел на неё искоса.

— Ты его жалеешь?

— Немного.

— Зря.

Зоря устало усмехнулась.

— А ты никого не жалеешь?

Он подумал.

— Тех, кто лезет не туда, — нет.

— Даже если им больно?

— Особенно если им больно от собственной глупости.

Она хмыкнула.

— Жестокий ты.

— А ты мягкая.

— Вот уж нет.

Он на это ничего не ответил.

Потому что оба уже понимали: дело было не в мягкости и не в жестокости. А в том, что Зоря защищала его. Снова. При людях. Не потому, что не могла иначе, а потому что выбрала.

И это было опаснее любых слухов.

А слухи к вечеру, разумеется, стали ещё гуще.

Теперь в деревне уже с уверенностью говорили, что:Мирон приревновал Зорю к её лесному чужаку;Зоря при всех отказала богатому жениху;а Яр так посмотрел на него, что тот чуть не лишился дара речи.

Кузьма, когда услышал очередную версию от соседской девчонки, принёсшей молоко, только важно кивнул и сказал:

— Мало рассказывают. Надо бы ещё добавить, что он ради хозяйки троих волков голыми руками задрал. Для внушительности.

— Кузьма, — устало сказала Зоря.

— Молчу, молчу. Но слухи надо либо давить, либо украшать. Иначе скучные будут.

К вечеру Мирон готов был взвыть.

Слухи ползли по деревне быстро, но хуже всего было не это. Хуже всего было то, с каким удовольствием люди теперь на него смотрели.

Не в лицо, конечно. В лицо у них у большинства хватало ума держаться прилично. Но стоило Мирону пройти мимо колодца, как бабы тут же начинали говорить тише — и слишком уж дружно прятали улыбки. Стоило показаться у лавки, как мужики у входа переглядывались. А уж если кто и заговаривал с ним, то непременно с таким видом, будто ничего не произошло, а это всегда значило обратное.