Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 19 – Наталья Шапа

— Видала? Прямо рядом шёл.— Видала.— И сумку её нёс.— Вот то-то и оно.— Смотрел-то как...— А она? Она его не гнала.— Не гнала? Да она его будто нарочно всем показывает.— Ведьма, что с неё взять.— Ведьма ведьмой, а девка молодая.— Молодая-то молодая, а ум, видно, лес унёс.

У кузницы разговор был другой, грубее.

— Я б такого к двору не подпустил.— Да чего там, свернул бы шею и в овраг.— Ты свернул бы... Ты его видел?— Видел.— Ну и молчи тогда.— А всё равно нечисто это.— Нечисто не нечисто, а старуху Берестову она вчера на ноги подняла.— Подняла-то подняла. А мужика зачем в дом притащила?— Может, для работы.— Ага. Видел я, как он на неё смотрит. Там не только работа.

У детей всё было проще и жестче.

Они сначала бегали за Зориным плетнём, надеясь увидеть «лесного человека», потом спорили, есть ли у него клыки и может ли он по ночам оборачиваться, а потом один рыжий мальчишка поклялся, что собственными глазами видел, как Яр взглядом довёл Мирона почти до смертного пота.

К вечеру это уже превратилось в:

— Он как глянул — так у Мирона аж ноги подкосились.— Да не ноги, а язык.— Да не язык, а душа в пятки!— А Зоря ему только пальцем тронула — и он сразу смирный.

Вот последнее особенно пришлось по вкусу деревне.

Кому-то в этом виделась ведьмина власть. Кому-то — мужская покорность, ещё более подозрительная в таком крупном и мрачном человеке. Кому-то — почти непристойная близость.

И чем меньше люди знали, тем охотнее додумывали.

К закату слух уже оброс такими подробностями, каких не было и быть не могло:будто Зоря привела Яра не с рынка, а из самого леса;будто он выкуплен ею за странную цену — не серебром, а заговорённой костью;будто спит он не на лавке, а у её порога, как сторожевой зверь;будто в её доме по ночам рычат;будто Мирон чуть ли не свататься к ней пришёл, а Яр его с улицы одним взглядом вышвырнул.

Слухи ползли, как дым под стрехой, — медленно, неизбежно, просачиваясь всюду.

До дома Зори они добрались раньше, чем она сама.

Когда они с Яром вернулись, солнце уже садилось, разливая по двору тёплую медь. Кузьма сидел на заборе и ждал их так, как ждут вестей после сражения.

Едва калитка скрипнула, он прищурился и объявил:

— Ну всё. Вас уже поженили, прокляли, рассорили и помирили. Всё до ужина успели.

Зоря устало прикрыла глаза.

— Кто?

— Все, — с наслаждением ответил Кузьма. — Бабы у колодца, дед у мельницы, Фекла с тремя курами и даже тот беззубый Семён, которому вообще бы помолчать, а он всё равно своё вставил.

Яр захлопнул калитку чуть громче, чем следовало.

— Что именно говорят?

Кузьма довольно спрыгнул с забора.

— О-о-о. Да разное. Что ты у нас зверь лесной. Что хозяйка тебя на слове держит. Что ты на неё смотришь, как голодный на печёное. Что она тебя по деревне водит, будто всем назло. Что...

— Хватит, — сказала Зоря.

— А ещё, — не унимался домовой, — что Мирон теперь у себя по двору ходит, как петух после драки: перья целы, а гордости нет.

Яр хмыкнул.

Зоря покосилась на него.

— Тебе весело?

— Нет.

— Врёшь.

Он не ответил.

Но в уголке его рта и правда мелькнуло что-то тёмно-довольное, и Зоря это заметила. Ничего не сказала, только покачала головой и пошла к крыльцу.

Вечер прошёл вроде бы мирно.

Однако на другой день ревность Мирона дала о себе знать уже не слухами, а делом.