Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 16 – Наталья Шапа

— Проснулся, — сказала она, не оборачиваясь.

— Вижу.

— Это хорошо. Поешь.

Он хмуро глянул на неё.

— Опять командуешь.

— А ты опять слушаешься.

На это он ничего не нашёлся ответить.

Зоря поставила перед ним миску с творогом, мёдом и тёплым хлебом, потом начала собирать всё со стола в большую холщовую сумку.

— Куда собралась?

— В деревню.

— Опять кого-то лечить?

— Ага. И смотреть, не помер ли кто без меня с вечера.

Он ждал, что на этом разговор закончится. Но Зоря затянула шнурок на сумке, повернулась к нему и как ни в чём не бывало спросила:

— Пойдёшь со мной?

Яр поднял глаза.

— Зачем?

— Посмотришь, как я работаю.

— Мне это ни к чему.

— А мне — к чему.

— С чего бы?

Зоря чуть наклонила голову.

— С того, что люди в деревне уже и так думают всякое. Если ты живёшь у меня, пусть хотя бы видят, что не без дела мрачнеешь под окнами.

— То есть ты решила меня показать, как медведя на цепи?

— Медведи у нас, хвала богам, пока по улицам не ходят, — сухо ответила она. — А ты ходишь. Так что собирайся.

Он отложил ложку.

— Если я скажу нет?

— Скажешь. А потом всё равно пойдёшь.

Яр мрачно уставился в миску.

Из сеней донеслось ехидное:— И рубаху чистую надень! А то людей лечить пойдёте, а от тебя самого всех откачивать придётся!

— Кузьма, — не повышая голоса, сказала Зоря.

— Молчу! — тут же отозвался домовой. — Но правду ж говорю.

Через четверть часа они уже шли по деревенской улице.

Утро стояло ясное, тёплое, с золотой пылью в солнечных лучах и запахом скошенной травы. У колодца переговаривались бабы, дети гоняли палку, старик на завалинке чинил сеть, а у кузницы глухо стучал молот. Все, конечно, смотрели.

На Зорю — как всегда: кто с надеждой, кто с почтением, кто с настороженностью.

На Яра — иначе.

Дольше. Тише. Опасливее.

Он шёл рядом с ней, высокий, молчаливый, в чистой, но всё равно грубоватой рубахе, с тяжёлым взглядом и такой походкой, будто в любой миг мог сорваться с мирной дороги обратно в лес. Люди расступались почти так же, как перед самой Зорей.

— Они тебя боятся, — заметил он вполголоса.

— Нет, — ответила Зоря. — Тебя. Меня они просто не понимают.

— Велика разница.

— Для меня — большая.

По дороге Зоря останавливалась то у одного двора, то у другого. У мальчишки с опухшим глазом капнула настойкой и велела не лезть в крапиву без рубахи. У молодой бабы осмотрела обожжённую руку, смазала мазью и велела менять повязку утром и вечером. У старика послушала дыхание, нахмурилась, пообещала вечером зайти ещё раз с отваром.

И всё это — без важности, без напускной таинственности. Просто, быстро, по делу.

Яр шёл следом, сначала с видом человека, которого силой потащили на чужой праздник, потом внимательнее.

Он видел, как люди смотрят на Зорю, когда им больно. Не как на ведьму. Не как на опасность. Как на последнюю надежду. И видел, как она меняется рядом с ними: становится мягче голосом, короче словом, твёрже рукой.

— Ты всем помогаешь, — сказал он, когда они вышли на более широкую улицу.

— Почти.

— Даже тем, кто шепчется за спиной?

— Больные шепчутся меньше.

Он хотел ответить, но не успел.

Откуда-то справа, от просторного двора с новой резной оградой, послышались быстрые шаги. На дорогу почти выбежал молодой человек лет двадцати пяти — хорошо одетый, в светлой рубахе тонкого полотна, в сапогах мягкой кожи, с серебряной пряжкой на поясе. Волосы у него были аккуратно подстрижены, пальцы — слишком чистые для сельской работы, а лицо красивое, но сейчас раздражённо перекошенное.