Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 24 – Наталья Шапа

Все трое замолчали.

Глеб вздохнул, потёр переносицу.

— Ну вот. Так я и думал.

Степан усмехнулся — коротко, без тепла.

— Тем более. Значит, надо идти.

Павел покачал головой.

— Слушай, Мирон. Если честно — худая это мысль. Одно дело позубоскалить, другое — к ведьме во двор лезть. Потом ещё коровы дохнуть начнут, и все на нас пальцем покажут.

— Да никто не узнает, — отмахнулся Степан. — Вечером зайдём. Постучим. Скажем пару ласковых. Если полезет — осадим. Всё.

— Ага, «всё», — буркнул Глеб. — А потом Яр тебе голову оторвёт, и тоже будет «всё».

Степан упрямо повёл плечом.

— Не оторвёт. Трое против одного.

— Там ещё Зоря.

— Баба.

На этот раз даже Павел поморщился.

— Ты её плохо знаешь, если думаешь, что это ничего не меняет.

Мирон молчал.

Он слышал их всех, но будто издалека. Перед глазами стояла не эта вечерняя посиделка, а Зоря на улице — холодная, спокойная, чужая. И Яр рядом с ней. Молчаливый. Уверенный. Как будто ему действительно есть место возле неё.

Это жгло хуже насмешек.

Глеб, видя, как Мирон уходит в себя, толкнул его локтем.

— Эй. Ты хоть думай, прежде чем делать глупость. Хочешь ещё сильнее всё испортить?

Мирон криво усмехнулся.

— А что, по-твоему, мне теперь? Сделать вид, будто ничего не было?

— Ну... — Глеб почесал подбородок. — Для начала — да.

Степан фыркнул.

— Вот потому ты и будешь всю жизнь у мельницы сидеть. А я говорю — надо действовать.

Павел вздохнул.

— Тебе бы только действовать, лишь бы руками. Головой ты устаёшь, что ли?

— Зато не ною, как некоторые.

— Это кто тут ноет?

— Да оба вы.

— Тихо, — оборвал их Мирон.

Они замолчали.

Он сидел, опершись локтями о колени, и смотрел в землю.

Потом поднял глаза на Степана.

— Если идти, — сказал он медленно, — то не бить.

Глеб выругался вполголоса.

Павел тоже тихо, но очень выразительно произнёс:

— О, только не это.

Степан, наоборот, расплылся в довольной улыбке.

— Да кто говорит бить? Так. Попугать слегка.

— Чтобы он из дома вышел, — добавил Мирон, уже словно оправдываясь перед самим собой. — И понял, что здесь ему не рады.

— Во-от, — кивнул Степан. — Наконец разумный разговор.

Глеб смотрел на них мрачно.

— Вы оба дураки.

— Может, и так, — отрезал Мирон. — Но я не хочу больше быть посмешищем.

Павел бросил в пыль шелуху от семечки.

— А после этого, думаешь, станешь?

Никто не ответил.

Ночь надвигалась медленно. Где-то в стороне тявкала собака, за деревней гудели поздние жуки, в тёмных окнах зажигались огни.

И вместе с ночью в Мироне крепла та самая дурная решимость, от которой потом редко бывает что-то хорошее.

Он ещё мог передумать.

Но уже не хотел.

К вечеру дом притих так, как притихает перед бурей — не мирно, а настороженно.

Солнце уже село за лес, и на дворе быстро густели сумерки. В окне ещё держался тусклый сероватый свет, но в избе пришлось зажечь лучину. Она потрескивала у печи, бросала рваные тени на стены, на стол, на травы под потолком. Пахло дымом, горячим железом заслонки, сушёной полынью и чем-то горьким, почти лекарским — Зоря крошила в ступке коренья для завтрашних отваров.

Яр сидел у порога на низкой лавке и правил ременной пояс ножом. Лезвие тихо скребло по коже, и этот звук раздражал его самого, потому что совпадал с тем, что скребло внутри.

Зоря несколько раз посмотрела на него украдкой, потом не выдержала: