Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 135 – Наталья Шапа

— А Гаврила? — спросил Яр.

— А что Гаврила? — Марфа пожала плечом с той особой горечью, которая бывает только у женщин, слишком давно знающих ответы на такие вопросы. — Жил как жил. Ходил по двору, командовал, смеялся. Сынам рассказывал, как бабы сами липнут, а потом слёзы льют. Его даже не тронули. Потому что таких не трогают. Их берегут.

— Подонок, — тихо сказал Яр.

Марфа посмотрела на него и кивнула без спора.

— Ребёнок помер через пару месяцев... Марья сначала ещё держалась. Огрызалась. Работала. Потом тише стала. Худеть начала. Ходила как тень. А ближе к весне пропала.

Тишина в избе уплотнилась.

Зоря почувствовала, как холод на запястье вдруг отозвался глубже, почти до локтя, будто сама история слушала вместе с ними.

— Её нашли? — спросила она.

Марфа покачала головой.

— Не сразу. Сначала решили, что ушла. Куда-нибудь. Подальше от стыда. Так было удобно думать. Удобнее, чем искать. Удобнее, чем спрашивать, кто её до этого довёл. А потом уже, когда у берега нашли платок, сказали — ну вот, значит, утопилась.

Матвей сплюнул в сторону с отвращением.

— Только не утопилась она сама.

Зоря резко повернула к нему голову.

— Что?

Старик поднял на неё глаза.

— Я видел её в ту ночь.

Марфа тоже обернулась к нему так, будто слышала это впервые, хотя, может, и знала.

Матвей долго молчал, потом заговорил медленно:

— Я тогда молодой был, дурной. Ночью шёл от дяди, выпивши. Через луг, мимо старой ивы. И видел, как двое волокли кого-то к реке. Я сначала подумал — скотину. Потом услышал, как она хрипит. Не кричит уже даже, а хрипит. Узнал Марью. У неё руки были связаны.

У Яра изменилось лицо.

Не резко.

Но так, что воздух будто потяжелел.

— Ты видел и не остановил? — спросил он очень тихо.

Матвей встретил этот вопрос прямо.

— Нет.

Простое слово ударило в избе сильнее любого крика.

Старик не отвёл взгляда.

— Испугался. Узнал тех, кто тащил. Один был Гаврилов старший сын. Второй — его двоюродный. Я был один, пьян, дурной, а они трезвые и с кольями. Я спрятался в кустах и смотрел, как они её к воде тащат. Слышал, как она сказала ему — “не прощу”. А он ей ответил — “не успеешь”.

Марфа закрыла глаза ладонью.

— Господи.

Матвей сглотнул.

— Они столкнули её в воду, когда она ещё живая была. Я слышал. Потом долго стоял. Потом ушёл. И никому не сказал.

Внутри Зори поднималась не просто злость.

Ярость.

Такая холодная, что пальцы немели.

— Почему? — спросила она. — Почему ты молчал столько лет?

Матвей усмехнулся без радости.

— Потому что был трус. Потому что утром уже знал: если скажу, скажут, что пьяный видел сон. А если стану стоять на своём — меня же и закопают, как дурня, который лезет против хозяйских. А потом... потом каждый день становилось всё позднее.

Слово повисло между ними так тяжело, что у Зори внутри что-то дрогнуло.

Поздно.

Вот откуда.

Вот о чём.

Не просто угроза. Не просто злоба мёртвой.

Это было слово всей этой истории. Всей человеческой трусости, которая слишком долго называла себя осторожностью.

Яр медленно встал.

Движение было спокойное, но в этой спокойности уже чувствовалось что-то опасное.

— Гаврила жив? — спросил он.

Марфа посмотрела на него внимательно.

— Нет. Года три как помер.

— А сыновья?

— Один в соседней деревне. Другой зимой сгинул в лесу.

Яр молчал, и Зоря понимала, что он сейчас думает не о мести. Не буквально. О том глубоком, бесполезном бешенстве, которое приходит, когда зло уже не достать рукой, потому что оно успело состариться, умереть, спрятаться в земле — а люди, которым оно переломало жизнь, остались гнить в памяти.