Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 133 – Наталья Шапа

Матвей уже сидел на лавке у окна и грел руки о кружку, хотя в избе было не холодно. Вид у него был тяжёлый, решившийся.

Марфа села напротив и сказала:

— Говори ты. Мне потом добавлять.

Старик покосился на Яра.

— Он твой? — спросил неожиданно у Зори.

Та даже моргнула.

— Что?

— Я спрашиваю, он твой человек? Или при нём язык придерживать?

Яр кашлянул в кулак. Марфа тихо фыркнула. Зоря ощутила, как по щекам чуть пошло тепло, совершенно не ко времени.

— Он со мной, — сказала она коротко. — Говори.

Матвей кивнул.

— Тогда слушайте. Марья была не первой.

В избе стало очень тихо. Даже Марфа перестала шевелить пальцами по столу.

— До неё, — продолжил старик, — лет за двадцать ещё одна девка в реке пропала. Не так громко было, не так жалостно. Тогда замяли быстро. Сказали: сама пошла, сама сгинула. А до неё ещё раньше, при моём отце, тоже был мор на скот. Тоже сперва на реку грешили. А потом забыли, потому что беда ушла. Не сама. Её заговорили.

— Кто? — спросила Зоря.

Матвей поднял на неё мутноватые глаза.

— Ведьма, что до тебя тут жила. Не твоя бабка. Ещё раньше. Она тогда сказала, что под рекой лежит старый голод. Не водяной, не бесовский, а тот, что растёт, когда мёртвых оставляют без правды. Когда смерть есть, а имени ей не дают.

Марфа кивнула и поджала губы.

— Моя бабка про это шептала. Только её за язык не тянули, а я девкой была — не всё понимала.

Зоря медленно села на край лавки.

— Марью не просто утянуло, — сказала она, больше себе, чем им. — Её смерть что-то открыла.

— Не открыла, — возразил Матвей. — Подковырнула. Если трещина уже была, а новую боль сверху бросили, оно и полезло.

Яр нахмурился.

— А первая девушка? Кто она была?

На этот раз ответила Марфа.

— Дарёна. Сирота. Жила у дядьки. Люди тогда говорили, будто она с чужим мужем путалась. А потом пропала. И все решили, что стыдно её искать громко. Чтобы лишний срам не трогать.

— То есть её просто списали? — голос Яра стал жёстче.

Марфа посмотрела на него устало.

— В деревнях иногда срам боятся сильнее смерти.

Зоря почувствовала, как внутри поднимается тяжёлая, глухая злость.

На реку. На людей. На эту привычку прятать в грязь всё, что неудобно назвать.

— А Марья? — спросила она.

Марфа медленно вздохнула.

— С Марьей ещё хуже.

И по тому, как она это сказала, Зоря сразу поняла: вот оно. Вот та правда, без которой история не закроется.

Яр тоже это почувствовал, потому что выпрямился и сказал уже совсем тихо:

— Тогда говори всё.

Марфа не заговорила сразу.

Она сидела, положив ладони на стол, и смотрела не на Зорю, не на Яра, не на Матвея, а куда-то в сторону печи, в тёмный угол, где под потолком висели связки сушёных трав. Вид у неё был такой, будто она не просто вспоминает старую историю, а заново выбирает, имеет ли право её произнести вслух.

Матвей кашлянул сухо и сказал:

— Хватит тянуть. Сейчас уже не то время, чтобы молчать красиво.

Марфа кинула на него тяжёлый взгляд.

— А ты будто всю жизнь только и делал, что правду носил на ладони.

— Нет, — спокойно ответил старик. — Потому и дожил до такого.

Эта короткая перебранка прозвучала почти по-деревенски обыкновенно, но Зоря чувствовала, как под ней лежит что-то очень старое и очень гнилое. То, о чём люди знают годами, но называют не бедой, а “делом давним”, чтобы можно было жить дальше.