Книга Выше неба не будешь, страница 90 – Станислав Федотов

После переговоров с японцами атаман Семёнов задержал своего переводчика:

— По-хорошему, я должен вас расстрелять. Тебя – за то, что ты узнал лишнее, что никто не должен был знать, а другана твоего – за то, что он от тебя узнал или узнает то же самое.

— Я никому ничего не говорил, господин атаман, – спокойно сказал Сяосун. – И не скажу.

Атаман прошёлся по комнате, в которой полчаса назад шли переговоры. Она была в здании железнодорожного вокзала, тесная, на большое количество людей не рассчитанная, но у одной стены кто-то поставил зеркало в фигурной раме чёрного дерева, и отражение комнаты в зеркале делало её шире и как-то значительней. На длинном столе, по сторонам которого стояли ряды стульев, в беспорядке теснились бутылки с винами, полупустые фужеры и тарелки с закусками. Семёнов нашёл пустой фужер, налил в него водки из зелёного штофа и залпом выпил. Салфеткой со стола промокнул усы и бросил её на тарелку с сандвичами.

— Знаю, что не говорил. Не успел. Иначе вы были бы уже расстреляны. Ты думаешь, у меня нет переводчика? Да я с японцами с восемнадцатого – вась-вась, они помогли мне вышибить красных из Читы и не дали Колчаку со мной расправиться, когда я отказался выполнять его приказы. Как бы я с ними общался без толмача? Монгольский знаю, бурятский тоже, даже по-немецки на мировой шпрехал, а вот с японским Бог миловал. – Семёнов широко перекрестился, звякнув орденами. На переговоры он явился в мундире генерал-лейтенанта при всех орденах, а их у него было шесть – от Станислава до Святой Анны и Георгия 4-й степени и золотое оружие в придачу – все за боевые заслуги на Мировой войне. – Теперь Верховного правителя России нет, чехи, суки, его предали красным, а те не церемонятся. Вообще-то, на гражданской войне иначе нельзя: процеремонишься, а тебе – нож в спину! Ты, наверно, слышал байки про мои зверства, но, поверь, если хочешь защитить Россию, с врагами по-другому нельзя. Оставит Бог своей милостью, они меня тоже не помилуют. – Атаман вздохнул. – А чего это я с тобой разоткровенничался? А?..

Сяосун пожал плечами:

— Неважно, какой у тебя голос, – важно, как дороги твои слова. Не имеет значения, как ты говоришь, – твои поступки говорят сами за себя.

— Что-о?! Что ты сказал?!

Сяосуну показалось, что у атамана разом взъерошились волосы на голове, усы, и даже Георгий в петлице встал дыбом. Не нравится напоминание о поступках, подумал он и спокойно пояснил:

— Это не я сказал. Это сказал Великий Учитель Кун-цзы две с половиной тысячи лет назад.

— Две с половиной?! Что ты мне голову морочишь?! – Атаман прошёлся, встал перед зеркалом, потрогал ордена. Сказал уже благодушно: – А он был не дурак, ваш Великий Учитель. Однако ты не ответил на мой вопрос: почему я с тобой откровенен?

Сяосун хотел сказать: потому, что тебе ничего не стоит пристрелить меня на месте, – никто ж за это не спросит, – но решил не искушать судьбу:

— Потому что ваши слова, даже самые откровенные, никто не вынесет за пределы этой комнаты.

Атаман, наклонив лобастую голову, с минуту хмуро разглядывал хитроумного китайца, потом ухмыльнулся и подкрутил свои молодцеватые усы:

— Смелость уважаю. Будешь моим личным переводчиком.

— Нам с Павлом нужно в Читу.

— Вот и отправимся в Читу. Все вместе. Но сперва – в Трёхречье. И – не перечить! Колчак перед арестом передал мне права Верховного главнокомандующего над всей восточной окраиной России. Так что я теперь самодержец! Хочу – казню, хочу – милую.