Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 88 – Анатолий Салуцкий

От депутатского мандата Татьяна Ивановна, само собой, не отказалась. Поговаривали, что на самом-самом верху ей не рекомендовали идти на обострение. Ульяна объясняла:

— Яковлев Александр Николаевич не советовал, это известно, а возможно, и Горбачёв. Ты же понимаешь, депутатская отставка такой громкой фигуры – удар по авторитету перестройки. На глазах померкнет слава… В общем, уговорили Заславскую помолчать до времени, уйти в тень. Кстати, неделю назад я была у Егора, а ему как раз она звонит. Он и говорит: «Татьяна Ивановна, не переживайте, о казахском демарше никто не узнает, вы же видите, в прессе про этих борзых ребят, простите, знатных господ, депутатов-дегенератов нет ни слова, ни звука».

Дмитрий чувствовал, что Уля транслирует великосветские сплетни, чтобы смягчить разочарование, – в его глазах облик выдающегося социолога Заславской, автора пионерных социальных идей, главы ВЦИОМ, слегка поблек. Но в горячке восемьдесят девятого года, когда политический класс ощущал, что решается судьба страны, Кедров даже отдалённо не мог прикинуть, как сложится дальнейшая судьба Татьяны Ивановны.

Между тем яркая звезда перестройки погасла сразу после крушения КПСС. Сразу покинув пост директора ВЦИОМ, исчезнув с общественных горизонтов, академик Заславская ещё четверть века занималась наукой в кабинетной тиши. И взрыв бешеной активности переломных лет остался бы всего лишь загадкой её жизни, если бы этой незаурядной женщине не выпало олицетворять историческую роль той тесной элитарной группы интеллектуалов, которая в годы перестройки волею загадочных обстоятельств обрела непомерное властное влияние и сокрушила страну. Словно злой насквозь прозападный рой, они до поры гудели в своём осином гнезде, пока им не дали волю до смерти жалить всё вокруг. А выполнив разрушительную миссию, не умея или не желая созидать, они поникли и понуро, неприметно доживали свой век.

Впрочем, в тот день в Кузьминках Уля шагнула ещё дальше.

— Понимаешь, Димка, в этой истории, вернее, в историях с Заславской всё очень непросто. Объясняя свой перестроечный порыв, Татьяна Ивановна красиво, с пафосом, в пламенном комсомольском стиле сказала о себе: «Меня мобилизовало само время». И поневоле возникает вопрос: а кто рассылал повестки?

Прилетев в первый отпуск, Алексей Журба, не мешкая, приступил к обновлению старого отцовского дома – пражские заработки позволяли осовременить быт. Мама удивилась до непонимания, ибо пребывала в уверенности, что после уму непостижимого волшебного зарубежного взлёта сын распрощается с осточертевшей Малаховкой и переберётся в Москву, купит кооперативную квартиру. И когда Алексей ответил, что не намерен переезжать в столицу, на слезе произнесла сакраментальную фразу:

— Всё-таки, Лёша, странный ты человек…

Не забыл Журба и позвонить Константину Константиновичу, по совету Зои пригласил его на семейный обед по случаю приезда из Праги. Но Ревич слегка приболел, попросил скидку на лета и вышел с встречным предложением: а давайте-ка вы ко мне.

После лёгких домашних препирательств Зоя отстояла своё право не ехать в гости, – не умея показать себя, смущалась незнакомой обстановки; да она и в Праге не пожелала влиться в престижную компанию журнальных жён, куда её усиленно зазывали. В итоге Алексей отправился один.