Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 89 – Анатолий Салуцкий

Жили Ревичи в кирпичной девятиэтажке на Ленинском проспекте. Их двухкомнатная квартирка была обставлена простенько, но, как принято говорить, со вкусом: на стенах старые фотографии в затейливых рамках, небольшая горка с разномастными чайными парами, включая знаменитую «кобальтовую сетку», стеллаж с книгами, на окнах плотные коричневые шторы с ламбрекенами. Алексей достал из пакета бутылку карловарской бехеревки, тортик «Киевский» и пакетик экзотического рахат-лукума, без спроса черствевшего в малаховском магазине. Константин Константинович приятственными восклицаниями и потиранием ладоней выразил одобрение и в ожидании, как он сказал, кипяточка пригласил присесть за овальный стол под бежевой батистовой скатертью с ришелье.

Разговор начался с того, что он счёл нужным сказать несколько слов о себе. Ревичи – коренные ленинградцы. После революции, в которой Константин Константинович принял деятельное участие, он работал хирургом в Обуховской больнице на Фонтанке, пока однажды, глубокой ночью, за ним не пришли. «По разыскному списку. Классика энкавэдэшного жанра», – горько усмехнулся он. Дрейфовал по архипелагу ГУЛАГ долго, и спасало то, что везде его приспосабливали к медсанчасти, где был свод своих правил, где лагерные исчадия не тревожили и каторга была сносной. А когда реабилитировали, решили они с женой перебраться из родного города, где после блокады родственников не осталось, в Москву: «Жизнь у нас запоздалая, захотелось век иначе доворковать, земные странствия сюрпризом завершить». Как старому большевику, квартиру Ревичу дали беспрекословно, но в медицину он уже не вернулся.

— Какой из меня хирург после пятнадцати лет отсидки? Износился, рухлядь, абсолютная дисквалификация, отстал на целую вечность. Да и руки уже были не те, пальцы огрубели. Ничего не попишешь… Занялся в столице общественной деятельностью, музейной. Пенсия, сами понимаете, позволяет, персональная. Бытовой фон в норме, пустые щи не хлебаем. По нашим временам живём сахарно и тихо-смирно. Но-о-о! – грозно повысил голос и поднёс указательный палец к виску. – Прошлое травой забвения не порастает, всё помню.

Потом пошли расспросы о Праге, и к тому времени, когда хозяйка Елизавета Демидовна, предварительно накрыв батистовую скатерть белой синтетикой, принесла кипяточку и чайную заварку, собеседники полностью освоились, разговор перекинулся на философию жизни, к чему судьба Ревича располагала особо.

— Меня Гораций выручил, по его заповеди жил: «В трудных обстоятельствах сохраняй рассудок». На каторге сие не всем удавалось, уж я-то знаю. Потому и человеческих обломков было много. Через мои лазареты сотни зэков прошли, счёт потерял, и каждый со своей исповедью. Лагерных, известное дело, на исповедь тянет неукротимо. Персонажи встречались удивительные, столько наслушался, что прошлое душу саднит, бери авторучку и пиши. Пробовал, между прочим, пытался, но тяготы сочинительства не по мне, бросил в зародыше. А те судьбы, они вот здесь так и сидят. – Дотронулся пальцем до головы. Задумчиво помешивая ложечкой чай, умолк. Видимо, в его памяти теснилось столько чужих жизней, что он не мог выбрать, о какой поведать. – Понимаешь, Алексей, я в партию пришёл от атеизма, по молодости ни в бога, ни в чёрта не верил. А в лагере… Нет, так и живу некрещёный, но был случай, после которого что-то в душе сдвинулось. Лёг на нашу шконку с матрасом доходяга горемычный, лет пятидесяти, говорил, что из-под Тамбова, вроде как учительствовал, но я так понял, что он из бывших семинаристов. Лечили мы его, как могли, хотя какая на каторге фармацея? Лекарства – в основном плацебо, только для поднятия духа. И мы понимали: уходит человек, в забытье начал впадать. А однажды зовёт меня и говорит: «Гамаюн, птица бескрылая, вечного полёта птица, она излеталась, чую, вот-вот упадёт. И царь умрёт». Ну, мало ли кто чем при смерти бредит, бывало, в последних муках люди умом повреждались. А у него уже мировая скорбь в глазах. Я те слова мимо ушей пропустил. А через день узнаём: Сталин умер… Вот и думай, что хочешь.