Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 197 – Анатолий Салуцкий

Случалось, на Айгульское озеро прибывали гости. Однажды, в конце 80-х, ради экзотики на денёк прилетел Волжанский, и Терентий сразу почувствовал, что из сарказма Оглобли ушла прежняя злоба. Он уже не щёлкал клювом, как раньше, не брызгал слюной. Стёпа остепенился, похоже, принял ласки власти. Тот ещё инсургент… При встрече обнялись, а говорить было не о чем – разные судьбы!

Да, всякое бывало. На таких заимках людей с прямыми жизнями не встретишь, здесь либо от судьбы прячутся, либо от самих себя. С ветерком в голове мужики. Опять же, женский вопрос… – Чего лукавить, привозили вертолётом на побывку из Нижнеудинска, а то и из Иркутска, не без этого. Но вообще-то дело сложнее. Несколько лет держался в тайге егерь, зашитый алкоголик, для которого не было водки и баб – только вино и женщины. В разговорах, конечно, не в яви, на заимке сухой закон. Так вот, в отпуске, в Новосибирске, сошёлся он с профессиональной пианисткой. Эксклюзивная, говорил, женщина, немыслимая! И загорелся он – дышите глубже! – чтобы на берегу таёжного Айгульского озера она сыграла Первый концерт Чайковского. Величественное, говорил, зрелище будет. Трёхдневные походы в Нижнеудинск ему не в тягость, с почты письма ей слал, писал, что вертолётом, на подвеске доставит на Айгуль рояль. С пилотами уже договорился, только прилетай. А что? Деньги-то были. Зарплата не очень, но жили-то, считай, на самообеспечении. Рыба своя, медвежатина – браконьерам нельзя, а самим для текущих нужд кто мешает? Огород завели, времени-то в избытке. А уж лесная ягода, грибы – само собой. Вертолётом только крупы и мучное привозили, ну ещё сахар; но в основном мясничали, каша мясо не заменит… К тому же, чего греха таить, летишь в отпуск, почему бы друзьям выделанную шкуру медвежью не подарить? А они в ответ одарят… Шишкарей в кедровый сезон принимали тоже не даром. – Скользнул в сторону: – Кедр вообще дерево волшебное, я его особо отличаю, он и на карандаши идёт…

Взял овсяное печенье, пожевал, кивнул в сторону крыльца.

— У меня шкура росомахи над кроватью пришпилена… О, смешное вспомнилось! В семидесятые вошла в моду зимняя охота на медведя, международная. Через Интурист в Америке, в Германии, где хошь, заказывали и по графику прибывали. И велено было искать медвежьи берлоги, куда слали экспедиции: вездеход, егеря, собаки. Охота на берложного медведя – это же целый ритуал. И было пару раз, что берлога обманная, пустая. А дело-то у-у какое дорогущее! Из Москвы и шлют депешу: проверить наличие зверя. И пришла от одного умельца телеграмма: медведь есть, от носа до лба прямой вершок, между ушами косой. Ну, тофалары – их, кстати, всего тысяча с малым – охотники отменные. Он полез в берлогу и морду спящего медведя замерил.

После паузы подвёл итог:

— Вот тебе, уважаемый, и вся повесть моих лет. Ты историк, может быть, сохранишь для потомков судьбу одного из батуринских Меланиных. – Невесело улыбнулся. – На переломе двух эпох.

Минуты три молчали, думая каждый о своём. И вдруг Терентий странным образом преобразился. На спокойном, без всплеска эмоций лице возникла гримаса озлобления, пальцами принялся барабанить по столу, снова, как при встрече, долгим взглядом в упор посмотрел на Алексея, то ли размышляя о чём-то, то ли прикидывая, что за человек этот меланинский отпрыск. Наконец заговорил сдавленным голосом: