Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 195 – Анатолий Салуцкий

— Ты всё понял? У них мандарины круглый год, а в нашей советчине только к Новому году. Нарядная жизнь, однако.

Второе потрясение он испытал примерно через месяц. Идиот Хрущёв – за чайком с овсянкой Терентий не раз хулил Никиту – пригласил в СССР французский дом моды «Кристиан Диор». А хитрющий кутюрье, верняк с политической подачи, помимо показов от-кутюр, велел своим моделям в дневной час гулять по Москве – на высоких каблуках и в «повседневной» одежде, включая сногсшибательные парижские шляпки. На пару дней заглянул «Кристиан» и в Ленинград, и случайно – «Опять! Случайно ли?» – Терентий увидел их на Невском. Цирк! Водили бы по Невскому слона, ажиотажа было б меньше. Невиданные стильные платья сводили прохожих с ума, на манекенщиц пялили глаза, словно на звёздных пришельцев, каждую окружала толпа убого одетых женщин в стоптанных туфлях с браслетом. Меланин озверел от этого пакостного, унизительного зрелища, этого свидетельства краха крепостнической советчины в мирной схватке со свободным западным миром. С той поры и завелись в нём скользкие мысли.

Распределили его в лесопарковый комплекс Царского Села – не без содействия Волжанского, которого, по его признанию, ещё с третьего курса планировали сюда для смелых дизайнерских поисков. Видимо, связи у него были мощные, потому что, к всеобщему изумлению, уже через год Оглоблю послали на трёхмесячную стажировку во французский Давиль – изучать шедевры паркового дизайна.

Знаменитый северный курорт Стёпу потряс. Вдобавок он, конечно же, смотался на несколько дней в Париж – кстати, ночевал не на вокзале, а в одной из гостиниц Монмартра, с отелями там никаких проблем, – поднялся на Эйфелеву башню, был в Лувре, с утра до ночи слонялся по улицам. Другим человеком вернулся Оглобля из командировки, теперь он знал, какова нормальная обывательская сырно-масляная жизнь, и его обычная ирония по части советчины сменилась глухим негодованием на грани ненависти.

С Терентием он уже не стеснялся во мнениях, считая его своим человеком. СССР называл исторической химерой и Союзом совецких – совецких! – социалистических рабов и откровенно тосковал по иным временам и странам, поясняя, что сегодня это кажется несбыточным, однако он, Степан Волжанский, верит в близкий столбовой поворот нашей истории.

С каждым годом царскосельская жизнь становилась насыщенней. Диссидентский круг Меланина расширялся, открылись новые направления атаки на «официальную ложь» советчины, правозащитники становились героями времени. С легкой руки Стёпы Терентий примкнул к тем, кто уповал на поддержку Запада, и участвовал в скрытных дискуссиях с теми, кто опирался на протесты внутри страны. Те идейные схватки были увлекательными: чехарда мнений невероятная, правозащитники, как на подбор, страдали словесной диареей, вдобавок среди них была уйма арендаторов чужих мыслей, из-за чего дело порой доходило чуть ли не до драки.

Сходились все на том, что стране нужна чистка от партийной нечисти и дезинфекция от обветшалых советских установлений.

Впрочем, был ещё один вопрос, который примирял спорщиков: надо непрестанно бить по извергу Сталину, призывая к восстановлению ленинских норм жизни. Эту идею отстаивал человек легендарный, с именем – Алик Гинзбург, основавший легальный неподцензурный журнал «Синтаксис», автор «Белой книги» о диссидентском процессе над Синявским и Даниэлем. Этот светоч свободолюбивой мысли иногда наезжал в Питер для встреч с единомышленниками, и Терентий несколько раз плотно общался с ним, а потому считал, что имеет полное право горделиво почитать себя его подсвечником.