Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 194 – Анатолий Салуцкий

Деревенский вахлак – так называл себя Терентий в третьем лице, – без семейного пригляда нырнувший в питерскую жизнь конца пятидесятых, очумел от восторгов оттепельных лет. В институте без стеснений ходили из рук в руки самиздатовские тексты – на папиросной бумаге, в пятой или десятой полуслепой копии, – от содержания которых плавились мозги. Смысла прочитанного он не понимал, но диссидентские послания становились откровениями, впечатывались в память дословно. С ними логично – «Словно гайка, бегущая на винт, её крутанёшь, а дальше она сама» – сошлись в студенческие годы два потрясения, по сей день беспокоящие память.

Земное бытие наше – штуковина загадочная, и обозревая минувшие десятилетия, Терентий, по его словам, всё чаще думает о том, что кто-то или что-то незримо руководит людьми, заведомо готовя и направляя их судьбы. В тот год, перейдя на третий курс, он проводил каникулы в деревенских пенатах, но для перепрописки в общежитии потащился в Питер. Ясное дело, зашёл в институт, где в летние месяцы идёт своя жизнь. А там, словно пал по сухой траве, полыхает клич: «В Москву! В Москву! В Сокольники!» Оказалось, в Москве первая в истории американская выставка, и завтра туда мчит институтский десант. Ты с нами?

— Явись днём позже, и судьба пошла бы иначе, как пить дать. – Терентий смешно почесал за ухом. – А кто меня дёрнул в Питер? Вечером не планировал, а с утра – вдруг! Вроде сам, вроде по своему хотению-велению, но теперь гадаю: не свыше ли было сказано? Думается мне, суетность мира – она только с виду случайная, а за ней бездна без дна.

А дальше случилось помутнение разума от сказочных американских чудес. Под золотистым «геодезическим куполом» глаза разбежались – авто изощрённых форм, цветные телевизоры, компьютеры, холодильники на любой вкус, стиральные машины, пылесосы, кухонные комбайны. Супермаркет, набитый продуктами, о существовании которых Терентий знать не знал. Бесплатная дегустация знаменитой «пепси-колы»! Клозетная бумага! А самая мякотка – семейный дом рядового американца. О такой роскоши не только не снилось, не мечталось, о возможности так жить и не подозревали. В комфорте этого дома, на «кухонных дебатах» у электроплиты, вице-президент США Никсон, нахваливая ихнюю повседневную жизнь, в пух и прах разбил Хрущёва, вякавшего о промышленных успехах СССР.

Два дня, ночуя на вокзале, они бродили по выставке, восторгаясь и у каждого экспоната злоупотребляя поветриями устной русской речи. А в итоге гайка плотно села на винт: он возненавидел советчину. Это словцо мимоходом бросил новый приятель Стёпа Волжанский с дизайнерского факультета, высокий худой кадыкастый парень по прозвищу Оглобля. В институте он был человеком приметным, по каким-то загадочным связям добывал для просмотра ленты знаменитых американских фильмов, которые после войны достались нам от немцев то ли по репарациям, то ли просто так, – «Судьба солдата в Америке», «Снежная рапсодия», а ещё шедевры с Диной Дурбин. На их показы в большую аудиторию с кинопроектором набивалась уйма народу. Стёпа вообще считался человеком продвинутым; заскакивая в общежитие после стипендии, которую студенты повадились отмечать с бутыльцом, позволял себе ругательно, со смелыми обобщениями хулить их убогий быт – сам-то он обитал в родительской квартире на Васильевском острове. В Сокольниках Меланин сошёлся с ним в восторгах относительно потрясающих американских машин, и расположение Стёпы ему льстило. Навсегда запомнил, как тонко, с каким всеохватным подтекстом новый приятель выразил итог выставочных восхищений.