Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 198 – Анатолий Салуцкий

— Разбередил ты меня. А я не только рассказать умею, я и сказать могу… Ты представляешь, каково четверть века сидеть в саянской глуши? Четверть века! Наедине с собой… Я из каждого отпуска чемодан умных книг привозил, за ними в Ленинград мотался, у меня там свои люди были, да покруче Волжанского. Размышлениями на высокие темы, притягательными смыслами, вот чем я в тайге спасался. Компромисс между хаосом и порядком искал, дары и удары жизни сопоставлял. Ты знаешь, что такое повелевающее сознание?..

Алексей был обескуражен. А Терентий с напором, жестикулируя, обретя голос, продолжал жать:

— Жизнь мимо, стороной прошла. О победном Коньке-горбунке мечтал, а оседлал старую клячу. Ни дома, ни семьи, а зачем, почему, знать не знаю. Так вышло, так наверху распорядилось. – Поднял глаза, указывая на небо. – Словно альпинист, покорять вершину полез, да в сандалиях на босу ногу… Может, лучше бы я, соразмерно содеянному, пятерик отмотал где-нибудь на зоне, лучше бы отсидентом стал, чем таёжным диссидентом. Вычитал где-то, что Бунин писал про светлое одиночество – на даче. Посидел бы в одиночестве на берегу Айгуля, света белого не взвидел… А в девяносто втором, как власть сменилась, меня словно ветром оттуда сдуло. Наша деревня столичным градом показалась. Сейчас огородом да грибами пробавляюсь. – Заговорив о текущем, сбавил тон. – У меня связки белых выдающиеся, с руками рвут, только давай. Вот и мотаюсь в Тверь, сдаю оптовикам килограммами. А тебе знамо, сколько в килограмме сушёных грибов? Миллион!.. Каждая птица свой посвист знает, соловей ворону не слышит. Вот и я теперь к вашим столичным разборкам равнодушен, словно в детство вернулся, снова Лесником по прозвищу стал.

Вроде бы успокоился, но вдруг снова взъярился, жилы на висках вздулись:

— И тут ты, историк, ко мне заявился! Да вдобавок меланинского колена, с тобой можно. Ну и разбудил старину. Всё всплыло! Я власть ненавижу. Любую! Понял? Любую! Что советчина, что теперешние – одна слизь… Не-на-ви-жу!

Выплеснув эмоции, обмяк телом, щёки по-стариковски обвисли, сказал равнодушно:

— Ладно, пора вечерять. Мать, иди распорядись с постелями, а я приберусь.

К старости начала одолевать Кондрата Кедрова странная идея фикс. Этим разговорным присловьем, а по сути, медицинским термином – «идея фикс» – к месту и не к месту любил пулять давний коллега, замзав отделом ЦК Василий Костикин, к которому эти словечки так прилипли, что за глаза его и называть-то стали «Идеей фикс». Но спустя много десятилетий дурацкий «фикс» вспомнился Кедрову неспроста – в сознании навязчиво, до умственной озабоченности застучала неожиданная, новая для него мысль.

В таёжном Сухом логе, где прошло босоногое детство, радостей-веселий у ребятни было немного. Раз в год катанье в санях на Масленицу – вот, пожалуй, и всё. Зато случались праздники – малолетки праздниками называли большие семейные застолья, когда в саду, а зимой в горнице собиралась за столом родня. Пир горой длился часами, и мелюзга, крутившаяся вокруг, хмелевшая от общего веселья, а вдобавок получавшая свою долю лакомы, была счастлива.

Лет в пятнадцать Кондрата впервые посадили за общий стол, полный домашних разносолов. До сих пор помнит язык неповторимый вкус традиционных сибирских щей с говядиной и сухими грибами – много в них было других приправ, но именно густой навар от сушёных грибов придавал щам особый, словом невыразимый аромат. А свежий, ядрёный сухарный квас с настоем мяты и листа смородины? По служебным обстоятельствам через много шикарных банкетов довелось пройти знатному партийному чиновнику Кедрову, однако заморские кулинарные изыски с изощрёнными наименованиями – их он обобщённо называл «уха из петуха» – не заглушили его память о праздничных сибирских разносолах.