Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 151 – Анатолий Салуцкий

За медийным расследованием валютного краха Алексей следил вполуха – вполглаза, считая, что «Финансист» Драйзера, читаный в беззаботные пражские дни, тему исчерпал и новая Россия повторяет биржевой опыт молодого капитализма. Но когда пошли разговоры о «блефе» Центробанка и фарсе «Фороса в Сочи», когда резкое подорожание продуктов по времени сошлось с невыплатой зарплат, Алексей, говоря по-крестьянски, начал чесать репу. Правда, и в институте, и в Зоиной школе с авансами и получками был порядок, но Журба не о себе думал, его, как повелось, зацепили исторические переклички.

Президент и премьер не поделили власть, случилось глубинное, не зримое народом противостояние Кремля и правительства, вспыхнула исподняя политическая возня-вражда, в которой интерес государства – побоку. В итоге Россия глубже увязла в долгах, в трясине безысходности, подспудно тяготея к внешнему управлению. Но разве не то же самое случилось в СССР на переломе 70-х? Разве не аукнулась потаённая политическая распря между Генсеком и председателем правительства торможением косыгинской реформы, застоем, а затем прозападным курсом Горбачёва?

Конечно, «Чёрный вторник» – семечки рядом с трагедией советских лет, когда страну, шедшую в гору, вдвое обгонявшую Америку по темпам роста, вдруг схватили под уздцы – и тпру-у-у! Кто коварно раздул внутрипартийную смуту между Брежневым и Косыгиным? Кто ловко вытащил из рукава пражскую весну 68 года, чтобы придушить наши реформы, – вот, мол, к чему ведёт хозяйственная самостоятельность. Кто жаждал перевести стрелки, убрать СССР с магистрального хода и затолкать державу в тупики застоя?

Журба удивлялся: сегодняшняя жизнь то и дело возвращает его к истории с СОФЭ, а через неё – к Василию Леонтьеву. Столько странных, случайных совпадений накопилось в его «сценарии», что оторопь берёт. До фантастики, до бреда доходит, до помышлений о высших силах. Арон Каценэленбоген, который вбросил СОФЭ в научный обиход, он же до ЦЭМИ занимался экономикой на заводе «Фрезер». И кто может объяснить, почему через тридцать лет, в 89 году, Василия Леонтьева повезли «смотреть» экономику именно на «Фрезер»? В Москве сотни заводов – почему «Фрезер»? Ясно же, никаких прямых связей здесь нет и быть не может, это мистика. Но вспомнить про Каценэленбогена она заставила. И едва Журба стал разыскивать его следы, как без труда выяснил: Арон Каценэленбоген эмигрировал в Америку. Давным-давно, аж в 73-м, сразу после того как СОФЭ, похоронив косыгинскую реформу, сама испустила дух.

Вот тебе и мистика с «Фрезером». Не будь её, забыл бы о Каценэленбогене. А его история – загадка СОФЭ. Кстати, в Штатах он общался с Леонтьевым?

Пришлось снова созваниваться с Глаголевым.

На этот раз они решили встретиться на Тверском бульваре. Не торопясь, двинулись от Пушкинской к Никитским, и Глаголев для разминки рассказал, что в начале 70-х дважды видел здесь знаменитую в ту пору Долорес Ибаррури, главу испанской компартии, – она жила где-то рядом и совершала на бульваре дневные променады.

Навстречу с громким неразборчивым хихиканьем шли две вёрткие пародийные девицы в мини-юбках с разрезом – одна грудастая, другая губастая. Словно углём нарисованные брови толщиной с палец, накладные ресницы торчат, как щетина на посудном ёршике, тёмно-коричневая помада чуть ли не от уха до уха. Глаголев уловил невольную оторопь Алексея, сказал со смешком: