Книга Сахарная империя. Цена перемен, страница 172 – Юлия Арниева

— Что же они делали?

— Насыпали корыто щебнем и битым камнем, а сверху уложили глину, смешанную с негашеной известью. Помню бочки с этой известью, ее привезли из-под Данди, и работникам велели повязать лица платками. Потом все это разровняли, а после залили водой. — Шарлотта повела ладонью. — Миледи, она закипела. Прямо на глазах: пошел пар, вся дорожка задымилась, и от нее несло таким жаром, что близко было не встать. Матушка решила, что управляющий спятил и поджег парк. А через три дня по ней уже ходили, и она сделалась твердая как камень. Отец говорил, что она переживет его самого, и, кажется, не ошибся: когда я уезжала оттуда, она была цела.

— И сколько извести ушло на такую дорогу?

— Этого я не знаю, миледи, мне было десять лет. Помню только, как управляющий ругался с работником, который сыпал, не считая…

К шлюзу я выехала сразу после обеда, взяв с собой чертеж. Кобб встретил меня на бечевнике, отряхивая с колен налипшую глину. Работа шла быстро: артельные ставили новые нижние затворы, и свежий дуб светился среди почерневшей старой кладки, как заплата на прогоревшем сюртуке.

Я изложила ему свою мысль: корыто, битый кирпич из Хоу-Энда, горбыль по краям. Он слушал внимательно, кивая, и раз или два одобрительно хмыкнул.

— Дельно, миледи. Только сверху-то, что положите? По голому бою не поедешь, он за три недели в кашу перемелется.

— Глину с известью залить водой и дать схватиться.

Кобб замер. Потом медленно снял шапку и уставился на меня так, будто я на его глазах вытащила из кармана живого зайца.

— Так это же наше, — выговорил он наконец. — Миледи, это же наше дело, канальное! Мы известью швы в шлюзах бьем, чтобы вода не сочилась. И на плотинах так делают, и под мельничным лотком у Гудвина, я сам ее мешал в позапрошлом году. Известь с глиной, если верно взять, воду не пропускает вовсе и мороза не боится. — Он вдруг оживился и заговорил быстрее, размахивая шапкой: — У нас же и мел свой, тут его копать не перекопать. У Темпла на хуторе яма старая, дед его оттуда мел брал, и в приходе за церковью тоже яма. Мел пережечь, известь получить, а глины у Маршей полон карьер.

— Где пережечь? Печь надо ставить.

— Так поставим! — Кобб уже расхаживал взад-вперед, топча первую траву. — Печь под известь простая, не то что кирпичная: яма в откосе, обкладываем камнем, слоями кладем мел и уголь, и жги себе. У Маршей место есть, у них и глина, и уголь на подвозе. Одним заездом и кирпич возьмем, и известь.

— Только предупредите людей, — сказала я. — Негашеная известь опасна. От сырости она загорается сама, без всякого огня, а рукам и глазам от нее плохо. Возить в закрытых бочках, беречь от дождя, и всякому, кто с ней работает, велеть повязать лицо и надеть рукавицы.

— Знаю, миледи, — Кобб посерьезнел. — У нас в Тетфорде мальчонке лет пять назад глаза выжгло, полез в бочку смотреть. Слепой теперь, милостыню просит у церкви… Ничего. Приставлю к ней Хоббса, он старик обстоятельный, лишнего не подпустит.

Мы прошли по бечевнику до поворота, прикидывая, где дорога сойдет к шлюзу и как ее развернуть, чтобы возы не разбивали откос. Кобб мерил шагами, я записывала. Небо к вечеру расчистилось, и вода в расчищенном русле впервые за всю зиму стояла светлая, отражая голые ветви ольхи.